Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

«Деидеологизация» и новые мифы

10.09.2013

Идеологические предпосылки распада СССР — тема мало­изученная и малоизучаемая. Феномен быстрого и бессильного распада огромного государства за­тмевает те идеологические процес­сы, которыми сопровождался кри­зис СССР, «перестройка» и наконец его развал. Идеологический кризис КПСС и «советской модели» в целом кажется естественным, поэтому в мас­се книг, статей и учебников от него отделываются парой строчек или страниц. Конечно, недоступность важной части источников (партий­ных и государственных документов) и одновременно обширность источ-никовой базы делают задачу анализа идеологических процессов недавне­го времени особенно сложной. Но ряд аспектов уже сейчас можно в той или иной степени успешно рекон­струировать.

Свержение памтника Дзержинскому 
Свержение памтника Дзержинскому в Москве — один из символов окончания советской эпохи

Эта задача тем более актуальна, что сейчас, по прошествии двух десятков лет, все чаще звучат голоса о необхо­димости проведения определенной «политики памяти» по образцу евро­пейских государств (прежде всего за образец здесь берутся Франция и Гер­мания). Но ни о какой «политике па­мяти» в современной России не мо­жет идти и речи — и не потому, что, как часто говорится, «в обществе нет согласия» относительно целого ряда исторических событий и процес­сов последних двух веков. Согласие вообще не может возникнуть, если интерпретации истории всерьез за­трагивают интересы противобор­ствующих слоев и классов, интересы масс людей. Но дело еще и в том, что содержательные исторические дис­куссии не могут возникать на полной мифов и прямых фальсификаций ос­нове.

В связи с этим важно показать, как именно было сформировано совре­менное российское пространство памяти и какие особенности свой­ственны восприятию истории в постсоветском обществе. При всей условности говорения «за все обще­ство», при всех особенностях груп­пового сознания различных страт все-таки можно выделить ряд общих черт. Прежде всего, в современном российском обществе распростра­нен стихийный агностицизм по от­ношению к истории. О разных исто­рических сюжетах говорить очень любят, но при этом уверены, что «все врут», что узнать истину о прошлом невозможно либо совсем, либо по отношению к событиям XX века уж точно. Причина этой уверенности в очевидном «переписывании исто­рии», которое наши современники наблюдали в течение последней чет­верти века, а также в громких (и за­частую — сфальсифицированных) разоблачениях темных пятен недав­него прошлого.

В свою очередь, это создало пита­тельную почву для так называемой фольк-хистори, в которой немало­важную роль играют националисти­ческие идеологемы, с которыми за­мечательным образом соседствуют и «теории заговора» самых разных видов и типов: от коспирологических версий причин революции 1917 года до мифического «плана Даллеса», взятого, на самом деле, из книги официозного советского писателя А. С. Иванова «Вечный зов». Все это подтверждается не только наблюде­ниями, но и преподавательским опы­том автора статьи. На вопрос «можно ли узнать истину о прошлом?» подав­ляющее большинство студентов отве­чают либо прямо отрицательно, либо с сомнением, приводя в качестве ар­гументов именно переписывание ис­тории, сложность отделить корыст­ные выдумки идеологов прошлого (начиная с летописцев) от фактов, уничтожение источников, свидетель­ствующих против официальной вер­сии, и т. д.

Следующая особенность, связанная уже с деятельностью самих истори­ков, — это уход в голый позитивизм, отказ не только от теорий, но даже и от обобщений. В авторефератах не­которых недавно защищенных дис­сертаций ранее обязательный абзац, посвященный методологии, просто исчез. Историки, прежде всего моло­дые, видят себя в качестве сборщиков фактов, но отсутствие теории приво­дит их, во-первых, к очевидным ошиб­кам при интерпретации собранного материала, во-вторых, к идеологиза­ции, так как место теории неминуемо занимают господствующие идеологе-мы и стереотипы обыденного созна­ния. Стремление ограчиться позити­вистским подходом («интерпретации и теории — не дело историка!») стало своеобразным ответом профессио­налов на разгул фальсификаций, при­чем со стороны многих историков — ответом совершенно осознанным. Для выявления истоков этих явлений надо рассмотреть ситуацию в исто­рической науке во второй половине 1980 — начале 1990-х годов.

В конце 1980-х годов был выдви­нут лозунг «деидеологизации» исто­рической науки. Прежде всего, это касалось историографии россий­ских революций. В. П. Булдаков уже в 1998 году писал, что «только атмо­сфера «деидеологизации» и «деполи-тизации» может мобилизовать волю к познанию истины». Полемизируя с этими словами, автор статьи «Сов­ременная отечественная истори­ография русской революции 1917 года» Н. Д. Ерофеев показал, что «под призывами к «деидеологизации» и «деполитизации», как правило, име­ется в виду освобождение лишь от идеологии и политики советского времени, но не всегда говорится, что историческая наука не может быть полностью деидеологизированной и деполитизированной. Историк не живет вне общества. <…> Ныне воз­действие на формирование либе­ральной трактовки революции осу­ществляется не так, как прежде, не столько методами прямого давления на историков, сколько опосредован­ными путями, через публицистику, средства массовой информации».

Одно из доказательств отсутствия «деидеологизации» — это классифи­кация направлений в историогра­фии по идеологическим критериям. Н. Д. Ерофеев приводит несколько примеров классификаций, предлагае­мых разными историками, но все они выстроены целиком или частично именно в соответствии с политиче­скими убеждениями их авторов. Сам Н. Д. Ерофеев предлагает выделять три направления: консервативное, либеральное и социалистическое. Сам этот факт со всей очевидностью демонстрирует, что хваленая «де-идеологизация» провалилась — и не могла не провалиться. Но почему это произошло?

Для ответа на этот вопрос следует прежде всего обратить внимание на такую особенность современной ис­ториографии, как представление о руководящей роли идей. Еще в 1988 году известный историк, специалист по биографии В. И. Ленина В. Т. Логи­нов зафиксировал:

«Есть такое немецкое слово «ге­лертерство», оно обозначает способ­ность людей создавать очень строй­ные логические схемы, которые на первый взгляд сразу все объясняют.

У меня недавно была дискуссия, в ходе которой один из товарищей заявил: «Почему произошла граж­данская война? Очень просто, все понятно. У Ленина в голове сидела марксова модель социализма. И ко­гда революция победила, эту модель стали внедрять, в результате «получи­ли» со стороны крестьянства, осталь­ных слоев гражданскую войну». Это прелестное теоретическое рассуж­дение. У него есть все преимущества логических связей. Однако есть один маленький недостаток — оно не впи­сывается в реальную историю».

На самом деле В. Т. Логинов за­фиксировал первое следствие рас­пространения позитивизма в обще­ственных науках. Если объективные, материальные причины обществен­ных изменений отсутствуют, то для интерпретации событий историки неминуемо скатываются на уровень историографии XVIII века — к теори­ям ведущей роли идей и «великих лич­ностей». Причем если В. Т. Логинов говорил об «идеализме» в понимании истории в целом, то и господство тео­рии «великих личностей» также стало заметно еще в конце 1980-х:

«Сперва справедливо и резко были осуждены преступления Сталина и со­зданной им системы. Но вскоре оказа­лась карикатурной и облитой грязью сама народная история, приходящая­ся на время сталинщины. Многие пуб­лицисты и историки, похоже, верну­лись к главной методе средневековой историографии — писать и понимать историю народов как историю пра­вителей. И коль правитель плох, то плохи и эпоха, и народ, который жил в стране в то время».

Ошибочно было бы предполагать, что этот историографический откат произошел вдруг, по мановению вол­шебной палочки вместе с началом «эпохи гласности». Предпосылки для него складывались задолго до этого — именно в советский период. Оставим за скобками тот факт, что советский истмат—диамат начиная со сталин­ского периода большей частью пред­ставлял собой схоластику, из которой было вытравлено живое зерно марк­систской теории. Как хорошо извест­но, марксистская историография за рубежом развивалась успешно в те­чение всего XX века, а влияние марк­сизма испытали почти все серьезные теоретические направления (за ис­ключением, пожалуй, герменевтики и микроистории, да и то не полностью). Достаточно привести в пример школу «Анналов», а в ее рамках прежде всего работы М. Блока о феодализме.

В большинстве случаев использо­вание «марксистской методологии» с 1950-х годов советскими истори­ками представляло собой механиче­ский подбор соответствующих цитат классиков и простейших логических схем, упоминаний о классовой борь­бе и прочие формальные вещи. И чем дальше, тем больше такой «марксизм» дискредитировал сам себя и все боль­ше превращался просто в маскировку самого обычного позитивизма (так что переход ряда историков в 1990-е к позитивизму произошел на заранее подготовленные позиции). Но дело было не только в этом. Несмотря на идеологический контроль, в рамках советской исторической науки (как и в других гуманитарных дисцип­линах) возникали по-настоящему значимые теоретические дискуссии. С моей точки зрения, особенно боль­шую роль в развитии отечественной историографии сыграли (но куда в меньшей степени, чем могли бы) две из них. Во-первых, это дискуссия об «азиатском способе производства», во-вторых, спор вокруг так называе­мого нового направления в изучении империализма в России. Обе эти дис­куссии возникали в советской исто­рии дважды: один раз в конце 1920-х годов, другой — в 1960-х, и, как из­вестно, были прекращены админи­стративным путем в 1932 и 1973 го­дах соответственно.

Следует напомнить, что сам Маркс упоминал об «азиатском способе про­изводства» как о первой классовой формации всего несколько раз, но важны не эти разрозненные и подчас противоречивые упоминания, а су­щество проблемы. Дискуссия об «ази­атском способе производства» впер­вые началась в конце 1920-х в связи с конкретным политическим пово­дом — необходимостью оценить пер­спективы китайской революции. Для этого оказалось важным понять прин­ципиальные отличия китайского об­щества, его экономики и классовой структуры от России и европейских государств. Именно тогда ряд исто­риков и экономистов выступил с ана­лизом восточных обществ, в котором было показано, что эти общества не проходили ни рабовладельческой, ни феодальной формаций, но в них существовала особая формация, ос­нованная на государственной собст­венности на средства производства (прежде всего на землю). Следова­тельно, прибавочный продукт посту­пал государственному аппарату в виде иерархии чиновников, выступавших в качестве господствующего класса.

Суть этой дискуссии вынужден­но остается за рамками этой статьи, важно то, в связи с чем этот спор прекратился. А произошло это по причинам отнюдь не научным, а су­губо политическим: во-первых, эта дискуссия по ряду аспектов соотно­силась с теорией перманентной ре­волюции Троцкого и, следовательно, подверглась разгрому как «троц­кистская»; во-вторых, было случайно обнаружено «сходство между эконо­мическим устройством древневос­точных обществ и… СССР». В пери­од «оттепели» со второй половины 1950-х годов дискуссия возобнови­лась, так как цензурный пресс ослаб, а эмпирические данные по истории Древнего Востока никак не укла­дывались в прокрустово ложе офи­циальной «пятичленки». К тому же схожая дискуссия началась и среди западных марксистов — в журнале «Marxism today». Но и в этот раз науч­ный спор был прекращен по указке «сверху», победителем была объявле­на официальная доктрина, несмотря на вопиющие противоречия с фак­тическим материалом.

Аналогичная история произошла и с дискуссией о степени развития ка­питализма в дореволюционной Рос­сии. Начало ей было положено также в конце 1920-х годов обсуждением доклада Н. Н. Ванага, который пока­зал, что уровень развития монопо­листического капитала в Российской империи был намного ниже, чем на капиталистическом Западе. Однако развитие темы недоразвитости и за­висимого характера развития России до революции было прервано — это не вписывалось в официальную трак­товку революции как объективно порожденной противоречиями раз­витого капитализма. Во второй по­ловине 1950-х годов, как и в случае с дискуссией об «азиатском способе производства», произошло ее повто­рение на новом витке, новом уровне освоения фактического материала, но с тем же результатом.

По словами В. В. Поликарпова, «но­вым направлением» «воссоздавалась естественная линия развития исто­риографии, совершался, на новом уровне знакомства с источниками, возврат к старому предмету спора, ис­кусственно прерванного в 1931 году окриком Сталина». Родоначальни­ками «нового направления» высту­пили еще участники споров 1930-х годов — А. Л. Сидоров и И. Ф. Гиндин, к ним присоединились молодые ис­торики В. П. Волобуев, К. Н. Тарнов-ский, А. М. Анфимов, К. Ф. Шацилло, М. Я. Гефтер, А. Я. Аврех и др. Их объ­единяло представление о многоуклад-ности дореволюционнойроссийской экономики, наличии многих отста­лых элементов не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности, об огромной роли государства в про­мышленности и банковском секторе и, наконец, о более чем значительной роли иностранного капитала.

На основе их работ оказывалось, что представление о подчинении государственного аппарата монопо­лиям, которое навязывалось офици­альной позицией, не имеет ничего общего с действительностью. Выяс­нилось, что капитализм в России был отнюдь не передовым, а, говоря со­временным научным языком, носил периферийный характер. Замечу, что именно в это время, с конца 1950-х годов, в Европе (Г. Мюрдаль), Латин­ской Америке (Р. Пребиш, Ф. Кардозу, А. Гундер Франк), Африке (С. Амин), США (И. Валлерстайн) возникают и развиваются теории зависимого раз­вития и периферийного капитализма. Но если в СССР материалом для похо­жих выводов служила история доре­волюционной России, то упомянутые социологи и экономисты изучали современные страны «третьего мира», чьими гражданами они в основном и являлись. Таким образом, советская наука в постановке проблемы зависи­классовой структуры СССР — так как не видеть в ней классового расслоения внимательному историку-марксисту было уже невозможно. Участники же дискуссии о «новом направлении» показывали своими исследованиями, что революция 1917 года произошла отнюдь не в развитой капиталисти­ческой стране, а в отсталой перифе­рийной, в которой — напрашивался вывод, разумеется, отсутствующий у Тарновского и его коллег, — не было возможности построить социализм, а значит, и существовавшая в СССР система — не социалистическая. И если эти радикальные выводы не делались самими учеинстинктивном уров­не почувствовали зоркие инструктора Идеологического от­дела ЦК.

Забегая вперед, вы­скажу предположе­ние, что переоценка развития капитализ­ма в России, одобря­емая «сверху», стала одной из предпосы­лок перестроечных и постперестроечных стенаний о дорево­люционном «процве­тании» Российской империи. И разумеет­ся, в первых рядах оказались те самые историки, кто выступал в роли гони­телей «нового направления», которое «удалось почти полностью физически изжить, так что воспользоваться пе­ременами, начавшимися в последние полгода его жизни, ни Тарновскому, ни другим историкам его круга поч­ти никому не довелось». Например, сейчас модно говорить о процвета­нии Российской империи, о том, что переоценка развития капитализма в России, одобряемая «свер­ху», стала одной из предпосылок перестроечных и постперестро­ечных стенаний о дореволюци­онном «процветании» Россий­ской империи. И разумеется, в первых рядах оказались те самые историки, кто выступал в роли гонителей «нового направ­ления», которое «удалось почти полностью физически изжить».

«Новое направление» было раз­громлено по указке из Идеологиче­ского отдела ЦК во второй половине 1970-х. Оно, как и теория «азиатского способа», подрывало основы брежнев-ско-сталинистской идеологической модели, пусть даже сами историки и не отдавали себе в этом отчета. Сто­ронники «азиатского способа» при­близились слишком близко к анализу накануне Февральской революции промышленный кризис в области во­оружений был преодолен. Но именно К. Н. Тарновский с помощью скрупу­лезного анализа источников (журна­лов Особого совещания по обороне и Комитета по делам металлургической промышленности, действовавших при царском правительстве во время мировой войны) показал, что «обо­ротной стороной успехов военного производства был быстро развива­ющийся кризис недопроизводства в отраслях, обеспечивающих «мирные» потребности населения, расстрой­ство экономических связей, дис­пропорции в развитии народного хо­зяйства в целом».

Перестройку этой системы «не смогли осуществить ни царское, ни буржуазное Временное правитель­ства: общество и народ оказались за­ложниками их не до конца просчи­танной экономической политики». Сейчас этот вывод поклонники Рос­сийской империи старательно игно­рируют — как и исторические источ­ники.

Но разгром новых научных на­правлений был связан не только с ох­раной идеологической ортодоксии. Уже в 1970-е годы часть партийной верхушки задумывалась о грядущем идеологическом повороте, поэтому в настоящем развитии марксистской теории они заинтересованы не были. К ним примыкала уже идеологически «перестроившаяся» часть интеллиген­ции. Ю. И. Семенов, активный участ­ник второй дискуссии об азиатском способе производства, столкнулся и с тем, и с другим. Ортодоксы-чиновни­ки от науки «зарезали» его статью «Об одном из путей становления классо­вого общества», в которой на матери­але этнографических исследований доклассовых обществ анализировал­ся социально-экономический строй Древнего Востока — они обнаружили, что «параллели между тем, что было в исследованных этнологией прото-политарных обществах, и тем, что наблюдалось в нашей стране, явно напрашивались». Но и со стороны «либералов» марксистские тексты не встречали одобрения:

«Ваша статья, — сказал он (один из редакторов «Вопросов филосо­фии» в застойные времена. — С. С.) мне, — написана чрезвычайно ярко и убедительно. Прочитав ее, многие придут к выводу, что теория обще­ственно-экономических формаций верна, что она не только не находит­ся в противоречии с новыми факта­ми, но, наоборот, с ними полностью согласуется. Тем самым ваша статья будет способствовать росту доверия к марксизму, что допустить нельзя. Марксизм должен быть дискредити­рован. Поэтому мы ее в журнал ни в коем случае не пропустим. Из ста­тей по историческому материализму мы отбираем только самые дубовые, самые глупые, способные только окончательно скомпрометировать это учение. А если вы вдруг захотите обратиться за поддержкой к главно­му редактору, то мы ему скажем, что ваша статья является ревизионист­ской, что она направлена на подрыв марксизма».

Конечно, речь не идет об очеред­ной теории заговора, но есть все ос­нования утверждать, что в деле из­бавления от марксистской теории оказались объединены усилия пар­тийной бюрократии и либерального истеблишмента.

С введением «политики гласности» стали затрагиваться те вопросы, кото­рые раньше находились фактически под запретом, начали выходить пере­воды зарубежных исследований оте­чественной истории, не укладывав­шиеся в прежний официоз. Расцвет исторических дискуссий пришелся на 1987—1989 годы.

Даже в таком, казалось бы, идео­логически заскорузлом журнале, как «Вопросы истории КПСС», в 1987 году начинают публиковаться ин­тересные материалы в духе нового времени. В № 7 К. Н. Тарновский во время «круглого стола» «Историко-партийная наука: пути перестройки и дальнейшего развития» рассказыва­ет о запрещении изучения проблемы «многоукладности», но его продолжа­ют обрывать — например, С. С. Волк; а другой участник традиционно об­винил в «отрицании применимости формационного подхода». Будущая политическая «звезда» — Ю. Н. Афана­сьев пока ограничился общими сло­вами про господство «стереотипов» в исторической науке.

В № 10 выходит уже посмертная публикация статьи К. Н. Тарновско-го «О предпосылках образования в России марксистской партии нового типа». В течение всего года журнал публикует материалы, посвященные национальному вопросу в СССР, — но их уровень весьма невысок. В 1988 году в № 5 официальный партийный историк Н. А. Васецкий критикуется за неумную, «застойную» критику в адрес зарубежных историков. В № 7 публикуются материалы «круглого стола» «Ленинское понимание наро­довластия и современность», статьи про последние работы Ленина. В № 8 историком Г. Н. Бордюговым продол­жается тема «бухаринской альтерна­тивы», затем эта тема возникает почти в каждом номере. Л. Д. Троцкого пока все еще представляют зловещей фи­гурой, но Бухарин уже легализован, а в № 11 журнала даже публикуются его письма.

В журнале «Вопросы истории» в течение этих двух лет — похожая кар­тина. В№2 за 1988 год появляется письмо из Сумгаита Б. А. Бекназарян под говорящим названием «Чтобы ис­тория говорила правду». Зато следую­щее письмо — «За точность в трудах историков» — как бы дезавуирует предыдущее: в нем на двух страницах идет речь о неточностях в литературе в изложении деталей соцсоревнова­ния свеклоуборщиц в 1934 году. Но и здесь заметно «дыхание перестрой­ки» — автор письма, учитель из города Жашков, смело критикует в недавнем прошлом главного партийного над­зирателя за историками — С. П. Тра­пезникова. В № 3 за 1988 год появля­ются антисталинистские публикации: воспоминания И. А. Шляпниковой об ее отце, одном из лидеров большеви­ков, бывшем рабочем А. Г. Шляпни­кове; статья В. П. Данилова о дискус­сиях в западной историографии на тему жертв коллективизации. В № 5 редакция публикует статью амери­канского историка-«ревизиониста» А. Рабиновича «Большевики и массы в Октябрьской революции», и в том же номере — интервью с митрополи­том Минским и Белорусским Фила­ретом о 1000-летии крещения Руси. Это интервью «уравновешено» уме­ренно-критическим по отношению к РПЦ очерком Г. В. Овчинникова. Почти весь июльский номер отводит­ся материалам конференции на тему «Историки и писатели о литературе и истории».

Первый «идеологический» звонок, свидетельствуюдщий о том, что «пере­стройка» пойдет куда дальше «возвра­щения к ленинским нормам» — № 9. В нем наряду с материалами «кругло­го стола», посвященного новым тен­денциям в изучении нэпа, появляется статья филолога Б. В. Соколова о по­терях СССР в Великой Отечественной в войне, где официальный подсчет потерь объявлялся многократно (!) заниженным. Уже тогда метод под­счета Б. В. Соколова не должен был бы остаться без комментария професси­оналов. Критика, не оставляющая кам­ня на камне от построений Соколова, появилась, но гораздо позже22.

Возникает закономерный вопрос: почему если раньше новые для чи­тателя материалы сопровождались комментариями или полемическими статьями (удачными или не слиш­ком — не суть важно), конкретные спорные или ранее запретные сю­жеты представлялись в виде «круг­лых столов» историков, философов и общественных деятелей, то с опре­деленного момента «новации» появ­ляются без какого-либо обсуждения? А ведь в отсутствие комментария они фактически подкреплялись авторите­том издания.

Наряду с реальными исторически­ми дискуссиями в научных журналах появляются тексты, очевидно направ­ленные на дискредитацию не только «антиперестроечных» сил, но на со­здание новых, уже откровенно анти­советских, мифов, часто копирующих соответствующие установки правого крыла западной советологии, сто­ронников теории тоталитаризма. По­явление статьи Б. В. Соколова в 1988 году выглядит либо случайностью, либо «пробным шаром». В дальней­шем публикации такого рода, а также куда более «сенсационные», станут нормой.

Краткий обзор перестройки двух исторических журналов весьма пока­зателен. Обилие «круглых столов», ди-куссионных статей рождало надежду на действительное избавление исто­риков от догматики, однако совсем скоро ситуация изменилась. И если вокруг роли Бухарина, Троцкого, Ле­нина и в научных журналах, и в мас­совой прессе велись активные споры, то вскоре собственно научные дис­куссии стали сходить на нет, их заме­нило сплошное, как тогда говорили, «очернительство».

В 1987 году начинается лавино­образный рост публицистических публикаций по проблемным вопро­сам («белым пятнам») российской — прежде всего советской — истории. Два главных «перестроечных» изда­ния — «Огонек» и «Московские но­вости», — становятся площадкой для сенсационных разоблачений; осталь­ные издания подтягиваются по мере сил. Но роль историков-профессио­налов была невелика, да и собственно обсуждений новых подходов, зару­бежных исследований, новых источ­ников было далеко не так много, как можно было бы предположить.

В 1990 году на «круглом столе» в «Вопросах истории» В. Т. Логинов предупреждал: «Необходима собст­венная, личностная позиция. Сето­вать в одинаковой мере на удары «справа» и «слева» — это значит за­крывать глаза на главную, если хоти­те, — «черносотенную» опасность со стороных тех, кто пытается парази­тировать на невежестве, кто не толь­ко не знает истории, но и не желает ее знать». Диагноз В. Т. Логинов поставил совершенно верно: «Хроническое за­паздывание историков — результат всего предшествовавшего развития нашей науки, вернее, того, во что она была превращена. И ныне наша ис­торическая наука находится в глухой обороне. Впрочем, в окопы залегла и основная масса историков-професси­оналов. Каждый лежит в своей инди­видуальной ячейке и под градом пуль все ниже пригибает голову к земле. Разве нужны какие-то новые исследо­вания для того, чтобы противостоять попыткам возвеличить «невинно-убиенного государя императора» или Столыпина? Разве в атмосфере всеоб­щего увлечения «красным террором» историки не могут внести свою лепту в поиски истины, рассказав хоть не­много о «белом терроре» и о том со­циально-психологическом климате, который рождает многолетняя и кро­вавая война?» 

В. Т. Логинов был одним из тех немногих историков, кто понимал невозможность «деидеологизации» с самого начала, необходимость для профессионала (именно ради уста­новления истины!) «идти в полити­ку», но именно в качестве просвети­теля, а не манипулятора. В этом его поддерживал П. В. Волобуев: «Наблю­дается массовое отречение былых поборников социализма и активных деятелей периода застоя от марксиз­ма и социалистических ценностей. Иначе как предательством это не назовешь. Это сейчас приобретает широкий размах. И наоборот: те, что были во времена застоя под ударом, сейчас оказались в числе защитни­ков социализма. <…> Непродуктивны и обращения к Столыпину. Вызыва­ет удивление уровень некомпетент­ности экономистов, не отличающих прусского варианта развития капи­тализма от фермерского. <.> Так, еще два года назад в издательство «Наука» была сдана и подготовлена к печати научно-популярная книга о Столы­пине. Издательство сначала хотело ее пустить по «зеленой улице», но теперь дело надолго затормозилось. Видимо, кое-кто идет на поводу у не­зрелой части общества, наконец, у «Памяти», для которой Столыпин — национальный герой».

Тенденция была обозначена совер­шенно точно. До сих пор — больше, чем через 20 лет после выступлений Волобуева и Логинова, — тон зада­ют «перестроившиеся» «историки», заменившие культ Ленина культом Столыпина. И тут следует обратить внимание на слова П. В. Волобуева о той книге, издание которой «затор­мозилось». Речь, судя по всему, идет о монографии А. Я. Авреха «Столыпин и судьбы реформ в России», которой выпала нелегкая судьба в самый разгар «перестройки» и снятия цензурных запретов. Крупнейший специалист по политической истории России до 1917 года, А. Я. Аврех закончил работу над этим исследованием незадолго до своей смерти в конце 1988 года. Кни­га, однако, вышла только через два с половиной года! Объяснение этому странному факту находим у несосто­явшегося автора предисловия к ней, выдающегося специалиста по аграр­ной истории России XX века В. П. Да­нилова:

«А. Я. Аврех обратился ко мне с про­сьбой стать редактором этой книги и написать к ней предисловие. Он успел сдать рукопись в «Политиздат» незадолго до своей смерти в декабре 1988 года. Автор застал лишь начало идеологической кампании по возвы­шению Столыпина и его аграрной реформы, но уже тогда смог оценить остроту и значение возникшей про­блемы. В его книге было показано действительное содержание столы­пинских реформ, их подчиненность помещичьим интересам и админист­ративно-принудительный характер их методов. Именно поэтому издание книги задержалось почти на три года, причем содержание подверглось гру­бому издательскому редактированию, многие тексты, не отвечающие новым идеологическим установкам, были изъяты. Я вынужден был отказаться от участия в издании настолько иска­женной книги покойного автора. Мое предисловие было издательством отклонено».

Схожая судьба постигла другую «антистолыпинскую» книгу историка А. А. Анфимова, первоначальное на­звание которой звучало так: «Рефор­ма на крови»: «Это было очень точное название, поскольку реформа была вызвана первой русской революцией и проводилась после ее подавления. Издательства потребовали изменить название книги. Второе название было очень спокойным — «П. А. Сто­лыпин и российское крестьянство», но рукопись ни одно издательство не приняло». В итоге эта книга была опубликована только в 2002 (!) году тиражом 300 экземпляров.

Эта идеологическая цензура была связана с тем, что к тому моменту правящие круги в СССР и лично «ар­хитектор перестройки» А. Н. Яковлев уже выбрали новый идеологический вектор. То, что могло быть по-насто­ящему опасным для «перестроечного курса», не должно было стать предме­том общественной дискусии. Собст­венно, дискуссии стали сходить на нет и в общественных журналах, и вместо бурных обсуждений в «Вопро­сах истории» без всяких комментари­ев стали печатать «Большой террор» Р. Конквеста, «Очерки русской смуты» А. И. Деникина, в «Вопросах филосо­фии» появился Н. А. Бердяев и — уже в конце 1990 года — идеолог и предте­ча неолиберализма Ф. фон Хайек.

Подчеркну, что в самом по себе идейном (идеологическом) «плюра­лизме» не было ничего зазорного. Но вместо дискуссионного пространст­ва создавались новые культовые фи­гуры, новые мифологемы, по методам внедрения (и по их инициаторам) не отличаясь от старых. «Кое-кем, идущим на поводу у незрелой части общества», был слой партийной но-меклатуры, готовивший идеологиче­ский переворот.

Несколько примеров тех методов, какими создавался миф о Столыпине. Начали эту пропаганду А. И. Солжени­цын в эмиграции, а затем — В. Г. Рас­путин, выступив с апологетикой Сто­лыпина на первом Съезде народных депутатов СССР. Начиная с 1990 года выходят в свет книги и статьи, в ко­торых славословия Столыпину мало чем отличаются от недавних восхва­лений вождей КПСС. Вот, например, слова З. М. Чавчавадзе: «Необходимо скрыть от общественного сознания, что Россия встала на этот самый путь социально-экономического прогрес­са и что надо было только не мешать ему осуществляться теми грандиоз­ными темпами, которые не только поражали мир, но пугали его. Именно эту правду стараются сегодня скрыть от дурманенного семидесятилетней целенаправленной ложью сознания советского человека те политиче­ские силы, которые крайне не заин­тересованы в возрождении идеалов строительства национального дома на основе исторически сложившихся традиций и специфического опыта, накопленного россиянами за долгие века своего государственного бытия. Именно эта правда раскрывается во всей полноте в результатах глубоко продуманной и смелой реформатор­ской деятельности крупнейшего госу­дарственного деятеля и величайшего патриота России — Петра Аркадьеви­ча Столыпина. Сама его личность и неутомимая деятельность на благо страны все еще остаются в отечест­венной историографии изуродован­ными самой бесстыдной и откровен­но беспардонной ложью».

В. В. Казарезов: «Вглядитесь в лицо человека, чей портрет воспроизве­ден на обложке этой книги. Его черты излучают ум, силу, волю, непреклон­ность, достоинство. Таким и был Петр Аркадьевич Столыпин, и это призна­вали все: и его единомышленники, сподвижники, и его тайные и явные враги». С. Ю. Рыбас и Л. В. Тараканова находили, что в своих речах Столы­пин «обращается через десятилетия и к нам», а в результате столыпинских указов в России началась «экономи­ческая бескровная, но самая глубокая революция».

Такого рода пафосных текстов по­являлось огромное количество и в прессе, причем факты в них игнори­ровались начисто. В одной из первых таких публикаций под названием «За­бытый исполин», появившейся в пра­вом журнале «Наш современник», автор запросто использовал термин «антирусский геноцид», говоря о про­тивниках Столыпина, но при этом пу­тал суммы ссуд Крестьянского банка, не ориентировался в распределении земель в 1905 году и утверждал, что Столыпин вовсе не разрушал общину. Начало же этому процессу было поло­жено «сверху», самими «архитектора­ми перестройки». В. П. Данилов, кото­рый был включен в состав комиссии ЦК КПСС по вопросам аграрной ре­формы, формальным руководите­лем которой считался М. С. Горбачев (фактическим был Е. С. Строев), сви­детельствует, как проходила встре­ча Горбачева с комиссией в августе 1990 года.

«Все началось с того, что собрав­шихся перед залом заседаний членов комиссии стал обходить заведующий сельхозотделом ЦК КПСС И. И. Скиба и с каждым в отдельности о чем-то об­менялся двумя-тремя фразами. Дойдя до меня, он с доверительным видом сообщил, что мне дадут слово для вы­ступления, если я готов выступить за введение частной собственности на землю и включение ее в товарный оборот. Услышав в ответ, что я против того и другого, Скиба сразу потерял ко мне интерес, отошел и тем же до­верительным тоном повел разговор с кем-то другим… На заседании высту­павшие доказывали необходимость введения частной собственности на землю и всячески проявляли свое еди­нодушие с генсеком, выразившим во вступительном слове сожаление, что нет у него такого орудия земельных реформ, каким располагал Столы­пин, — землеустроительных комис­сий. Их поддержал присутствовавший на встрече Н. П. Шмелев, горячо тре­бовавший «перехода от слов к делу». При этом он позволял себе в нетер­пении стучать кулаком по столу. (Как говорили потом знающие участники встречи: «Не иначе как по поручению генсека».) Лишь иронические, а часто и резковатые реплики В. А. Стародуб­цева противостояли организован­ному давлению на генсека, который соглашался с каждым (впрочем, не исключая и Стародубцева)».

Ни о каком научном анализе речь не шла вовсе, разве что только фор­мально. И так обстояло дело далеко не только с аграрным вопросом и личностью Столыпина. Осенью 1988 года была собрана группа историков, которая должна была написать новую историю КПСС. В нее вошли извест­ные ученые П. В. Волобуев, Ю. А. По­ляков, В. П. Данилов, В. И. Старцев, Г. З. Иоффе, В. Т. Логинов, С. В. Тютю-кин, Е. Г. Плимак — без сомнения, эта группа включала в себя лучшие кадры тогдашней советской исторической науки. Помимо прочего, А. Н. Яковлев, лично курировавший работу группы, обещал этим историкам доступ в за­крытые ранее архивы, однако обеща­ния не сдержал.

Работа группы затягивалась, от работы с ней был отстранен Ин­ститут марксизма-ленинизма, од­новременно А. Н. Яковлев заблоки­ровал издание в ИМЛ популярной книги по истории партии. Затем по­следовала попытка вовсе разогнать ИМЛ, а Идеологический отдел ЦК не просто отдал инициативу в руки «демократической прессы», но и фактически мешал (блокируя доступ в архивы) полноценным научным ис­следования и дискуссиям.

На очередной встрече истори­ков—участников группы с А. Н. Яков­левым они получили определенное указание: «Нам не надо ставить перед собой задачу способствовать стаби­лизации ситуации», хотя именно в это время, по словам Г. З. Иоффе, «трудно уходили мы от одной исто­рической лжи, а уже накатывала дру­гая. <.> Демократическая пропаганда <.> действовала расчетливо. <.> Из почти вековой истории большевизма вырывался сталинский период с его репрессиями и террором и наклады­вался на все предыдущее и последую­щее. Целенаправленный поиск всего отрицательного шел с нарастающей силой». Историки отстали оконча­тельно. В апреле 1991 года «в новом роскошном «Президент-отеле» на Якиманке состоялся международный симпозиум о Ленине и ленинизме. <.> Выделялся американский историк Р. Пайпс, который при Рейгане состо­ял его спецсоветником по русским делам. Раньше его числили по разряду самых злостных «фальсификаторов истории». Теперь постаревший, но не изменивший своих взглядов, Пайпс, казалось, чувствовал себя победите­лем. <.> «Пайпсизм» становился чуть ли не образцом исторической правды в интерпретации российских событий конца XIX — начала XX века. Вчераш­ние «фальсификаторы» на глазах пре­вращались в носителей исторической истины». Новая история КПСС не была написана — так как работа исто­риков уже не интересовала власти. Эту историю уже написали Р. Пайпс и его сторонники, создатели «теории тота­литаризма». Собственно исследова­тельская работа оказалась не нужна.

Такая же судьба постигла и гото­вившееся шестое собрание сочине­ний В. И. Ленина, которое начали го­товить в 1986 году, однако дотянули до августовского путча 1991 года. Не последнюю роль в этом затягивании играл Общий отдел ЦК, что вооружа­ло критиков Ленина, прямо говорив­ших о сокрытых от народа кровавых распоряжениях вождя большевиков. Когда же в 1999 году должным обра­зом подготовленный том «В. И. Ленин. Неизвестные документы» был нако­нец опубликован, сенсации не случи­лось. Но историки вновь решитель­ным образом опоздали, да и тираж этой книги, отлично составленной и откомментированной, был всего 1500 экземпляров…

Подводя итоги, можно констати­ровать, что в конце 1980-х годов про­изошла не деидеологизация, а идеоло­гический переворот в исторической науке, поддержанный либеральными интеллектуалами при помощи части партийной номенклатуры. Свобода исторических дискуссий на самом деле была существенным образом ог­раничена. Также советская (и вслед за ней российская) историческая наука оказалась не готовой к преодолению догматики, так как наиболее плодо­творные в научном отношении тео­ретические группы в послевоенный период были задушены, их участники подверглись административным пре­следованиям, а подчас и травле. Тон стали задавать вчерашние преследо­ватели новаторов, например В. И. Бо-выкин, активный погромщик «нового направления» до перестройки, теперь стал обвинять своих противников в… обеспечении поворота к неостали­низму в середине 1960-х годов.

Разумеется, автор статьи далек от того, чтобы преуменьшать ценность свершившейся в 1990-е годы «архив­ной революции», когда исследова­телям стали доступны сотни тысяч ранее засекреченных документов, многие тысячи были изданы и изда­ются. Но написание социально-эко­номической истории XX века, це­лостное понимание политических процессов невозможно без методо­логии, без исторической теории, на роль которой, конечно не могут пре­тендовать схемы, заимствованные из других дисциплин.

«Перестроившиеся» с советской догматики на антисоветскую стали во главе «научных» направлений и ака­демических институтов. Конечно, ни­кто не отрицает возможности смены взглядов или идейной эволюции. Но поведение А. Н. Яковлева, Д. В. Волко-гонова, А. Н. Сахарова, В. И. Бовыкина, А. Н. Боханова и многих других деяте­лей из числа тех, кто стал задавать тон в исторической науке 1990-х годов, находясь при этом на официальных постах и занимаясь написанием учеб­ников, может служить образцом ан­тинаучной конъюнктурности. Напро­тив, примером научной честности является самоосуждение А. М. Анфи-мова в его собственной книге — без малейшей попытки оправдания: «Автор этих строк качнулся в сторо­ну главенствующего направления — признал в 1980 г. победившими капи­талистические отношения в сельском хозяйстве России, чем и покрыл себя позором, прежде всего в собственных глазах».

Нельзя не согласиться с В. И. Мил­лером, который подвел итог пере­стройки в исторической науке так: «На смену постепенному освобожде­нию от исторических оценок, не вы­державших проверки всей совокуп­ностью накопленных фактов, пришел поддержанный частью историков от­каз не только от значительной части накопленных исторической наукой наблюдений и выводов, но и от хоро­шо известных фактов».

Все вышесказанное может служить только подходом к проблемам иссле­дования идеологических процессов недавнего прошлого, без изучения которых невозможно понять ни по­ложения дел в современных обще­ственных науках, ни особенностей современной политической ситуа­ции. Причины очевидной деграда­ции отечественной исторической науки (связанной с общим положе­нием науки — и гуманитарной, и есте­ственной) — не только в сокращении финансирования, малых тиражах научных монографий и периодики, трудности доступа провинциальных ученых в центральные архивы и биб­лиотеки, общем падении качества школьного и вузовского образования и т. д. Причины заключаются еще и в том, что многие исследователи (со­знательно или нет — не важно) отка­зались от «боев за историю», от про­светительской миссии своей науки, от обязанности просвещать, уступив это поле профессиональным идеоло­гам, фальсификаторам, журналистам, а также наименее чистоплотным и наиболее конъюнктурным предста­вителям своего собственного цеха.

Автор: Сергей Соловьев — доцент Московского городского психолого-педагогического универси­тета, главный редактор журнала «Скепсис» и сайта Shalamov.ru, кандидат философских наук.

Источник: Свобода мысли

Добавить комментарий

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.