Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

Памятник жертвам политических репрессий: дилемма Владимира Путина

19.01.2015

Монумент жертвам политических репрессий воздвигнут в Москве на проспекте Сахарова. Журналист Константин Эггерт считает, что пока не дан ответ на важнейший вопрос истории России.

Памятник жертвам политических репрессий

Я — внук узника ГУЛАГа. Я даже знаю имена тех, кто мучил на допросах моего деда. Кого-то из этих людей расстреляли еще в 1953 году, вместе с Берией. Часть дожила до глубокой старости на государственную пенсию. Для меня создание монумента жертвам репрессий (то есть, и моему дедушке, а также ряду других расстрелянных родственников) — событие глубоко символическое. Тем более, что глава государства, одобривший создание монумента, — бывший сотрудник КГБ, наследника сталинского НКВД. Но что-то мешает пока радоваться.

Жертвы стихии или жертвы режима?

Несколько лет назад глава международного правозащитного общества «Мемориал» Арсений Рогинский потряс аудиторию одной из конфереций в Москве: «Знаете, сколько у нас в России памятников и мемориальных знаков, посвященных жертвам репрессий? — спросил он. — Около восьмисот!» Правда, вывод, сделанный правозащитником, был, несмотря на впечатляющую цифру, печальным.

По словам Рогинского, само по себе словосочетание «жертвы репрессий» безлично, как будто эти люди умерли в результате землетрясеняи или цунами. Пока в России на официальном уровне не принято говорить, что это жертвы конкретного политического режима и совершенно конкретных палачей, никакого расчета с прошлым и национального примирения не будет, подчеркнул тогда руководитель «Мемориала».

Судьба Соловецкого камня под вопросом

История с монументом не закончена, и я предвижу серьезные споры о его концепции, начиная, уверен, с вопроса, убирать или нет с Лубянской площади Соловецкий камень, установленный у штаб-квартиры ФСБ. Ведь он виделся в конце 1980-х как закладной — для будущего мемориала. Теперь мемориал возведут в другом месте. Уверен: суть будущих дискуссий — в том, о чем говорил Арсений Рогинский, начиная с самого термина «жертвы политических репрессий».

В советское время добавляли прилагательное «незаконных». Хотя «законные политические репрессии» — оксюморон. Лагеря и расстрелы называли отклонением от ленинских норм, сталинским исключением в истории во всем остальном хорошего СССР. После разоблачительной речи Хрущева на XX съезде КПСС всем, кто вышел из этого ужаса живым, предлагалось получить компенсацию в 120 рублей (как моя бабушка) — и забыть.

Новая попытка дать всеобъемлющую политическую оценку одному из самых гнусных режимов в истории человечества была предпринята российским обществом в конце 80-х и начале 90-х годов прошлого века. Кое-каких результатов достигли, но согласия и примирения как не было, так и нет.

Дилемма Кремля

Полагаю, с точки зрения властей, будущий монумент должен поставить точку в этом споре. С момента возвращения Владимира Путина в президентское кресло в 2012 году Кремль активно занимается созданием единой «патриотической» российской истории, призванной сплотить общество. А оно все не сплачивается. Советский период вызывает в обществе столь жаркие споры, что поневоле приходишь к выводу — гражданская война не завершена.

Двадцатое столетие ознаменовалось для России гражданской и двумя мировыми войнами, массовым голодом и системой ГУЛАГа. Через нее, согласно данным академического семитомника, изданного десять лет назад с использованием архивов ФСБ, прошло без малого 45 миллионов человек. Единственная возможность честно говорить обо всем этом — признать, что не было никаких «жертв репрессий», а были жертвы конкретного политического режима, тоталитарной диктатуры.

Тот факт, что диктатура дала стране всеобщую грамотность, запустила человека в космос и выиграла войну, не отменяет факта бесчеловечности и аморальности этой системы — от первых расстрелов юнкеров в 1917 году до бойни у телебашни в Вильнюсе в 1991-м. Но признать это — значит согласиться, что власть в России может быть не просто неправой, а неправедной и бесчеловечной.

Это в свою очередь подрывает главную концепцию нынешнего политического режима — власть всегда права и никому не подотчетна. Более того, если сказать, что коммунизм — зло, отторгнешь от себя часть электората, все еще ностальгически преданного мифу о советском величии и голосующего за политику Путина.

Назвать зло злом

Что еще сложнее понять нынешним правителям, так это то, что «поставить точку» в истории невозможно. Германия, пережившая тоталитарную диктатуру Гитлера, до сих пор обсуждает эти 12 лет и задается вопросом: «А всё ли мы поняли о самих себе?» Но в Германии сегодня хотя бы не стоит вопрос о том, был ли нацизм злом. Ответ на него дан, и однозначный, несмотря на построенные в 30-е годы при Гитлере автобаны и всеобщую занятость.

В России режим, уничтожавший страну и ее граждан 74 года, злом не назван. Отсюда большинство проблем нынешнего общества, потерявшего моральный компас. Отсюда же и дилемма для власти. Она хочет создать исторический нарратив, который не столько примирит граждан друг с другом, сколько заставит их забыть о прошлом, чтобы они меньше спорили о настоящем и будущем.

Монумент на проспекте Сахарова станет моральным испытанием для тех, кто этот проект задумал и будет осуществлять, в том числе для Владимира Путина. Пока он не построен, я хочу надеяться, что нормальное для любого человека желание назвать зло злом победит страх и политическую конъюнктуру.

Константин Эггерт, российский журналист, обозреватель радиостанции «Коммерсант FM»

Источник: Deutsche Welle

Добавить комментарий

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.