Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

Исторические хроники с Николаем Сванидзе: 1929 год. Раскулачивание

15.09.2015

Исторические хроники с Николаем Сванидзе на радио «Комсомольская правда». В очередной передаче — рассказ о 1929 годе.

Год 1929. В первых числах января заместитель заведующего отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), а также основатель советской школы тайм-менеджмента Платон Керженцев написал в Политбюро докладную записку о новой пьесе Булгакова “Бег”.

До вступления в РСДРП в 1904 году, Керженцев окончил 4 курса историко-филологического факультета Московского Университета. Партийная работа в эмиграции в Англии, Штатах и Франции, а также дальнейшая служба в Народном Комиссариате Иностранных дел, не смогли замутить главного призвания Платона Керженцева. А по призванию он – цензор. Он не страдал комплексами жандармского цензора времен Николая I Леонтия Дубельта, который копался в бумагах Пушкина после его смерти. Дубельт в молодости имел отношение к декабристам и в 1837 тешил себя мыслью, что на цензорской и полицейской должности вынужденно расплачивается за грехи молодости. Керженцев же в 29-м году был свободен от подобных переживаний. Взглядом профессионального литературного критика он видел все достоинства булгаковской пьесы, точно оценивал её гуманизм и со смаком рекомендовал её запретить. Керженцев писал: ”Рабочий зритель отвергает эту пьесу”. “Худсовет Главреперткома единодушно высказался против этой пьесы”. И, наконец, уже от себя лично: ”Воспретить пьесу “Бег” к постановке. Предложить театру прекратить всякую предварительную работу над ней: беседы, читка, изучение ролей и прочее”. Театр, который имел в виду Керженцев это Московский Художественный театр.

Прототипа главного героя булгаковского “Бега” генерала Романа Хлудова, убили в Москве 11 января 29 года. Речь идет, о генерале Якове Слащёве. Когда Керженцев писал свою докладную по поводу пьесы ”Бег”, Слащёв  был еще жив. За девять лет до этого, в 20-м году белые военачальник Яков Александрович Слащев активно участвовал в обороне Крыма. Покинул Крым до массовой эвакуации войск Командующего Русской армией генерала Врангеля. До осени 21-го года находится в Константинополе. Эмигрантская организация “Земский союз” предоставила Слащеву ферму, где он разводил индеек. Он издавал брошюру под названием “Я обвиняю”. Слащёв обвинял генерала Врангеля в сдаче Крыма. Офицерский суд чести лишил его звания, права ношения формы и пенсии. Доходов от фермы не было. ВЧК проявило к нему интерес. В результате 11 ноября 21-го Слащёв вернулся в Севастополь, где его встретил лично Дзержинский. В Москве ему предоставили работу по специальности – преподаватель тактики. Слащев 7 лет преподавал в Высшей тактическо-стрелковой школе комсостава имени III-го Интернационала “Выстрел”. Среди его курсантов – будущие генералы и маршалы Великой Отечественной войны – Василевский, Малиновский, Толбухин, Батов. Книгу воспоминаний “Крым в 1920 году” Слащеву помог написать политработник и литератор Фурманов, автор “Чапаева”. С 27-го года Слащев находился под усиленным надзором ГПУ в связи с началом кампании репрессий против старых военспецов. Один из предполагаемых вариантов обвинения Слащева – спаивание молодых красных курсантов. 11 января 29 –го года, на утро после своего дня рождения, Слащев был убит у себя в комнате во флигеле дома номер 3 по Красноказарменной улице. Его убил, некий Лазарь Коленберг. Он брал у Слащева уроки тактики на дому. Коленберг сообщил, что замышлял убийство давно. Из мести за брата, погибшего в Крыму во время гражданской войны. Коленберга признали невменяемым.

Окончательное решение по пьесе Булгакова “Бег” вынесла специальная  комиссия. В ее составе  Ворошилов, Каганович, Смирнов. 29 января 29 года Ворошилов написал Сталину: “Сообщаю, что члены комиссии ознакомились с содержанием пьесы и признали политически нецелесообразным постановку пьесы в театре”. Подпись: К. Ворошилов.

На самом деле все было сделано до Ворошилова усилиями превосходного литературного критика на службе советской власти. Платон Керженцев ясно сказал: ”Пьеса Булгакова “Бег” вызовет симпатию и сострадание к героям.”  Иначе говоря, к Белому движению. В 1929 году круг лиц, которые не при каких обстоятельствах не должны вызывать симпатию и сострадание, резко расширяется. В него отныне включены самые трудоспособные и ответственные слои русского потомственного крестьянства.

В 1929 году в Курганском округе Уральской области РСФСР жил с большой семьей крестьянин Михаил Устинович Мальков. Ему 48. Его предки здесь с середины 18 века. Местные крестьяне никогда не знали крепостного права. То есть они привыкли к самостоятельному, свободному труду. Проживали они на границе России и Сибири.

До 1906 года слово “Сибирь” трактовалось как место ссылки. Особая, отдельная территория Российской империи. С 906 года, с началом аграрной реформы Петра Столыпина, Сибирь превратилась в новую землю для освоения её безземельным крестьянством из европейской России. Столыпинская реформа прервана 1-ой Мировой войной, революцией и Гражданской войной. В Зауралье и в Сибири крестьяне, владевшие землей, в Советской власти смысла не видели. За право свободно работать на своей земле  крестьяне в годы Гражданской  войны насмерть бились с большевиками.  

После объявления НЭПа, то есть при первой возможности разумного ведения хозяйства, сельская жизнь успокоилась и пошла в гору. Первый показатель возвращения к нормальной жизни в деревне – рост семьи. За девять лет, с 22 по 30 год, в семьях по 4-5 детей в возрасте до восьми лет. Если учесть крестьянских детей довоенных годов рождения, то в семьях по 7-10 и более детей.

У Курганского крестьянина Михаила Устиновича Малькова шестеро детей.  Он вел хозяйство и жил вместе с младшими братьями. Главная в доме и в хозяйстве их мать – Агафья Николаевна. Собственными глазами она не увидит кошмара раскулачивания и гибели своей семьи. В конце 28 года она уехала к младшему сыну. Он окончил Омскую лесную академию, работал в Казахстане, в техникуме, который сам и организовал. В начале 20-х вся родня еще жила в одном доме. 21 человек, из них 10 детей в возрасте от года до 15-ти. В 25-м семья Михаила Устиновича переехала в отдельный дом, но большой семейный кооператив сохраняется. Сын Михаила Устиновича, Виктор в книге  воспоминаний “Раскулачивание – как это было” написал: «Для нашей семьи это было хорошее время, а для нас, малышей, радостное детство. Это, конечно, с точки зрения деревенского девятилетнего мальчика».

Семья работала круглый год. Земля, которую взяли в аренду, находилась в 20 километрах от деревни. Туда ежедневно ездили на все виды сельскохозяйственных работ. В августе на эту землю отвозили даже гусей для откорма оброненными колосьями. Помимо арендованной земли, рядом была еще и надельная, вроде, как своя. 

За время НЭПа к 29-му году крепкие уральские и сибирские крестьяне практически восстановили те земельные участки, на которых работали до Гражданской войны. В аренде у некоторых до ста десятин. Десятина – это гектар с хвостиком. Т.е. бывает, что семья обрабатывает более 100 гектаров. У крестьянина Михаила Малькова три лошади. У некоторых десять. В каждом дворе держат разнообразную скотину. Имелась сельскохозяйственная техника. Михаил Устинович купил конную сеялку и жатку-лобогрейку. Нежное название лобогрейка произошло оттого, что работать на этой жатке было крайне тяжело. Лоб согревался не за день работы, а за проход одной полосы. Рубаха мокрая, по лицу – пот. Один из братьев Мальковых наладил производство смазочных материалов из смолы сосновых корней. Из березовой коры он научился вырабатывать деготь, для смазки кожаной обуви. Продукцию реализовывали в деревне, иногда возили в Курган на базар.

Дрова и сырье для производства заготавливают всей семьей. Это летом. Зима тянется до полугода. Зимой женщины из выращенного льна ткали полотно, из него шили одежду. Государственные ткацкие фабрики не могли обеспечить крестьянское население. Михаил Мальков только по праздникам позволял себе одеть ситцевую рубашку. Одеял в доме нет: домотканое рядно и шубы из своей же овчины. Каждая копейка на счету, все вложено в дело. О нарядной одежде не мечтали, заботились о хорошей еде. Чтобы много работать, надо сытно есть.

Год 1929. Из льняных и конопляных семян в семье крестьянина Малькова делали масло. Организовали маслобойку. На самом деле, и до революции все это они уже делали. Зимой крестьяне из окрестных деревень ездили к мальковскому дому за маслом. Кроме того, на семейном совете Мальковы решили заняться обработкой кож. Поручили это дело младшему брату. Сначала обрабатывали кожи только собственных животных, а потом начали принимать заказы. А еще Мальковы разводили особых индюков. Вот такие, как Мальковы, и назывались кулаками. Существовало народное толкование понятия кулака. Кулак, потому что спал на кулаке. Потому что пальцы, сжатые в кулак, ночью служили вместо подушки, а днем не разжимались во время работы. Кулак – это трудоголик.

При НЭПе, то есть в период свободной торговли своим хлебом, обычная уральская деревенская семья обеспечивала себя и кормила трех горожан. Те, которые считались кулаками, кормили 15 горожан. Курганский округ, где лелеяла своих коров семья Мальковых, через окружное объединение маслокооперации, в период НЭПа ежегодно экспортировал в Англию 150-160 пудов масла. Курганский беконнный завод до 29 года отправлял в Англию по 100 тысяч пудов бекона. Еще в 27 году на месте уничтоженного после революции Союза кредитных товариществ возник сельхозкредитсоюз. Эта организация объединила на добровольных началах финансовые усилия более ста тысяч единоличных крестьянских хозяйств. Именно на эти объединенные частные средства строились в период НЭПа элеваторы, маслозаводы, перерабатывающие предприятия. В ближайших планах – завод сельхозмашин, включающий производство тракторов. Вот на этом относительно благополучном фоне государство резко снизило закупочные цены на хлеб и ввело новый дополнительный налог. Крестьяне разом по всей стране хлеб по низкой цене продавать отказались. Крестьяне вели хозяйство без государственной дотации. Продажа хлеба – источник развития и существования этого хозяйства. Задача власти – выжать из деревни деньги на ускоренную индустриализацию и хлеб на экспорт в пользу все той же индустриализации. Сталинская идея ускоренной индустриализации абсолютно авантюрна. Для осуществления ускоренной индустриализации в СССР экономических рычагов нет. К тому же сама идея не оригинальна. Сталин позаимствовал её у Троцкого. Сам Троцкий в январе 28 года выслан из Москвы в Алма-Ату. При высылке из Москвы Троцкий отказался идти добровольно. Сотрудники ГПУ несли его на руках. 18 января 29 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ оформило решение о высылке Троцкого за пределы СССР. 22 января его вывезли из Алма-Аты во Фрунзе, посадили в поезд и объявили о высылке в Константинополь. Троцкий протестовал. Требовал отправки в Германию. Поезд стоял в степи  12 дней. Ждали ответа из Москвы. Германия 12 лет назад обеспечившая приезд большевиков в Россию, теперь Троцкому в визе отказала. На пароходе “Ильич” Троцкого увезли в Константинополь. В город, населенный беженцами от русской революции и офицерами армии Врангеля, то есть персонажами той самой запрещенной булгаковской пьесы “Бег”.

28 мая 28 года на встрече со студентами Института красной профессуры и Комакадемии Сталин впервые публично заявил о том, что есть верный и удобный способ изъятия хлеба у крестьян. Он сказал: «Это переход от индивидуального крестьянского хозяйства к коллективному, общественному хозяйству”. Через полтора месяца на июльском пленуме 28 года Сталин формулирует свой знаменитый тезис об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму.

На том же июльском пленуме Сталин сказал по поводу очередного налога на деревню: ”Добавочный налог на крестьянство – это есть нечто вроде дани, которую мы берем, чтобы сохранить темп развития индустрии”. Употребление Сталиным слова “дань” показательно. В одном смысле дань определяет финансовые отношения победителя с завоеванным населением. В другом смысле дань – это феодальная система налогообложения. В любом случае прозвучавшее в устах Сталина слово “дань” означает, что страна по многим направлениям возвращается в средневековье. Крестьяне платили подоходный, поземельный, сельскохозяйственный, промысловый, добавочный. В 28 году ввели еще налог самообложения. По официальной версии, средства от нового налога подлежали расходованию на социальные и культурные нужды деревни. Мужики в деревне реагировали: ”Наверное, политика та, что мужик хлеб не везет, вот поэтому-то и проводится самообложение”. Сумма налога должна быть принята общим собранием деревни. Для сбора налога на места направлялись тысячи уполномоченных. Уполномоченным было запрещено возвращаться до полного взимания налога. Общие собрания идею самообложения провалили. Из района уполномоченным спустили указание: раз собрание деревни не голосует за самообложение – резко увеличить число “лишенцев”,  то есть классово чуждых элементов, лишенных права голоса. Сельсоветы составляли списки недовольных, отправляли в райисполком. В райисполкоме список подписывали не глядя. Сельсоветам рекомендовали опираться на бедняцкий актив. На самом деле, в короткий период НЭПа в условиях рынка, деревня естественным образом быстро разделилась на трезвых, работящих, предприимчивых и полупьяную голытьбу, которая не умела и не желала работать, а потому склонна к зависти. Голытьба, которая в ближайшие годы должна была составить опору советской власти в деревне, и бедняки – это совсем не одно и тоже. И водораздел в деревне, на самом деле, не проходил между кулаком и бедняком. Бедные в деревне образца 28-29 годов – это категория лиц, чей доход в силу субъективных обстоятельств ниже, чем у середняков и кулаков. Обстоятельства эти в деревне всегда начинались с количества сыновей в семье и состояния здоровья. Дочери  в семье – всегда убыток. Малькову повезло: у него три брата и сыновья, правда, сыновья маленькие. Старший умер. Два раза в год на время сева и уборку нанимали пять батраков. В НЭПовской деревне с 22-го года разрешено использование наемного труда. На кулацкие хозяйства приходилось 15 процентов всех батраков, на бедняцкие хозяйства – 9 процентов наемных рабочих.

раскулачивание

Основная масса наемного труда – в середняцких хозяйствах, которых к 29 году – большинство. В кулаки часто выбивались крестьяне, воевавшие в Красной Армии в Гражданскую. Вот эти люди, и кулаки и середняки не хотят и не могут платить лишний налог. И, чтобы собрать налог, сельские сходы для соблюдения процедуры устраивали по 8-10 раз. Противников нового налога арестовывали. В отчетах уполномоченных фраза “отдано распоряжение об аресте” – самая распространенная.

Михаил Устинович Мальков с братьями и с женами обсуждали происходящее. В соседнем селе на первый сход из 360, имеющих право голоса, пришли 33 человека. На другой день собрали 71 человека. За налог проголосовало 48 из них. То есть большинство. В протоколах число присутствующих не указывается. Только факт положительного голосования.

В другой деревне уполномоченный встретил на улице пьяную бабу, арестовал, посадил на ночь под замок. На утро, угрожая тюрьмой, узнал, кто варит самогон. Самогоноварение запрещено. Все самогонщики оказались абсолютной нищетой. Всем им обещана свобода под обязательство голосовать за налог и призывать к тому активных потребителей самогона. Налог в той деревне приняли с первого захода.

Михаил Мальков проголосовал за налог со второго захода. Бросать хозяйство, уезжать из деревни Михаил Устинович не собирался. Значит, деваться некуда. Тем временем, в деревне началась принудительная подписка на займы. К Михаилу Малькову пришли ночью.

В памятке распространителям займа рекомендовалось приходить для беседы  по поводу займа именно ночью. Михаил Устинович уже знал, что в школе на уроках его детям говорили, что каждый учащийся должен сделаться активным пропагандистом приобретения займа в своей семье. Мальков не стал искушать не стойкие души своих детей. Он согласился купить облигации. Чтобы заплатить за них, он забил корову. Повсеместно в связи с финансовой агрессией государства шел забой скота. В статистике это негативное и крайне опасное явление расценивалось как рост товарного животноводства. Многие соседи Малькова сразу же попытались сбыть государственные бумаги. Массовый сброс облигаций в деревне и городе – характерное явление начала 29 года. В ответ при сельсоветах создавались, так называемые, комиссии содействия займам. Сдавать облигации можно было только по разрешению комиссии. То есть практически запрещено. Через два года облигации будет велено отнести на хранение в сберкассы на срок не менее трех лет. Результаты этой принудительной меры назовут ростом срочных вкладов населения. Михаил Устинович Мальков облигации сбывать не стал. Он обклеил ими внутреннюю поверхность крышки сундука.

Еще с 28 года вовсю применялась 107 статья Уголовного Кодекса РСФСР. Это лишение свободы с конфискацией. Фокус в том, что 107 статья  не адресована именно кулакам и поэтому ее действие могло быть распространено на любого крестьянина, не отдающего хлеб по бросовой цене. Конфискация имущества грозила всем. Укрывательство хлеба носило массовый характер. Особым образом прятали семена. Крестьяне берегли семена так, как в войну берегут детей. Запасы семян закапывали на выселках, в лесу, прятали в колодцах. Подворные обыски обычны уже в 28 году. В руках у представителей власти вилы и металлические щупы. Прощупывали все в амбаре, осматривали баню. Заодно переписывали все, что могло сгодиться для возможной конфискации. Уполномоченный из деревни по телефону запрашивал район: ”Можно ли делать обыски в семьях у красноармейцев?” “Можно”, отвечал секретарь райкома.

Уполномоченные не в состоянии уследить за каждым мужиком. Тогда и пришла мысль завести информаторов из членов семьи. Началась активная работа по разложению крестьянской семьи. В кампании по изъятию хлеба незаменимы члены комсомола. Он жили в деревне, не работали, хлеб не производили — они его отбирали. Но их мало: деревенская молодежь с детства включалась в работу и о политике не думала. Они кормили себя и страну. Женщины в информаторы не годились. Они хотели реального семейного благополучия. На подарки их не купишь. В 29 году, после сворачивания НЭПа подарков уже и не сделаешь: полный дефицит промтоваров. Жена Михаила Устиновича Александра Никифоровна поехала по случаю в Курган, заодно попробовала купить простого мыла. Не удалось. В лавке сказали: ”На получение мыла больших перспектив нет”.

Уже в 28 году арестованных за укрывательство хлеба и неуплату налогов в тюрьмах нечем кормить. К ним добавляли арестованных по новым обвинениям. Середняки и бедняки, не выдержав тотального налогового давления, резко сократили посевы. Теперь и за это власть отправляло их в тюрьму. Массовые аресты отнимали у деревни значительную часть трудовых ресурсов. К уборочной 28 года постановлением народного комиссариата юстиции СССР решено ”немедленно освободить осужденных за не сдачу хлебных излишков середняков и бедняков”. После уборочной в деревню опять пришли уполномоченные. Теперь при них создали сельские общественные комиссии, члены которых также отвечали за план хлебозаготовок. В 29 году взять хлеб можно уже только у кулаков. Кулацкие хозяйства, как более сильные и оснащенные, еще в состоянии работать. Мерой давления на односельчан комиссия избрала бойкот.

Система бойкота против производящего хлеб кулака в 29 году означала следующее. Всем жителям села под страхом уголовного наказания запрещено разговаривать с бойкотируемым и членами его семьи. Члены комсомола забивали у него окна и ворота, затыкали дымоходы, портили колодцы. Детей кулака исключали из школы или заставляли публично отказываться от родителей. Кулаку запрещено появляться в общественных местах, часто запрещен выезд из села и встречи с родственниками. Ему отказано в медицинской помощи. В некоторых деревнях население сплачивалось против действий властей. Для пресечения сопротивления на режим бойкота переводили целые деревни. Члены комиссии с уполномоченным и представителем ОГПУ идут уже по всем домам подряд. Выгребают весь имеющийся хлеб. Уже стоит проблема обратного подвоза зерна для подкорма полностью обчищенных бедняков. 28 июня 29 года ВЦИК и Совнарком РСФСР приняли постановление «О расширении прав местных Советов». Постановление расширило репрессивные права органа Советской власти в отношении крестьянства, которому уже ничего отдавать государству. Теперь Советы имеют право налагать штраф в пятикратном размере стоимости подлежащего сдаче хлеба. Эта мера вошла в жизнь под названием пятикратки. Имущество должников продавалось с торгов. Без суда. Четвертая часть выручки от продажи шла местным властям.

В 29 году зауральская и сибирская деревня находится в состоянии войны с государством. На самом деле в 29 году это последнее крестьянское сопротивление носит всесоюзный характер. Из докладной записки секретно-оперативного отдела ОГПУ: рост массовых выступлений в 29 году виден при сравнении цифр по годам: 27 год – 63, 28 – 709, 29 – 1190 крестьянских выступлений». Конец цитаты. Формы крестьянского сопротивления – поджоги помещений советских и партийных организаций, ранения и убийства сельских активистов, антисоветские разговоры, укрытие сортовых семян. Крестьянское сопротивление неорганизованное. До осени 29 года участие ОГПУ в подавлении крестьянства незначительно. 3 октября 29-го Политбюро ЦК ВКП (б) выпустило директиву. Предписывалось принять решительные меры репрессий вплоть до расстрелов против кулаков. Осуществлять эти меры, когда требовалась быстрота через ОГПУ. Аресты крестьян – первый массовый источник рабочей силы для ГУЛАГа 30-х годов.

20 июня 29 года в Соловецкий лагерь особого назначения прибыл Максим Горький. Через единичных беглецов на Западе распространились слухи о жесточайшем лагерном режиме. Американский конгресс и британский парламент приняли решение о прекращении закупок леса в СССР. Горький должен был усыпить общественное мнение. Александр Солженицын в своем беспримерном труде “Архипелаг ГУЛАГ” писал: “Ожидали Горького почти как всеобщую амнистию. Первый русский писатель! Вот он им пропишет! Вот он им покажет! Вот, Батюшка, защитит!”

Из Соловецкого Кремля в леса каждый день отправляли этапы, чтобы разгрузить лагерь к приезду Горького. Натыкали “бульвар” из елок без корней.

Горький прибыл вместе со своей невесткой Надеждой Пешковой. Она в это время – предмет страсти будущего главы НКВД Генриха Ягоды. Солженицын писал: “Она вся в коже. Черная кожаная фуражка, кожаная куртка, кожаные галифе и высокие узкие сапоги. Она и Горький – живой символ ОГПУ плечо о плечо с русской литературой”.

Они посетили лазарет. Там персоналу выдали по случаю халаты. Потом Горького повезли на Секирную гору, где был страшнейший карцер. Пыточные устройства в карцере убрали. Поставили стол и положили газеты. Оставили несколько более-менее здорового вида заключенных. Они читали газеты, демонстративно держа их вверх ногами. Горький подошел к одному. Перевернул газету и вышел. Невестка Горького оставила запись: «С Секир-горы открывается изумительный вид на озеро. Тишина и удивительно красиво. Вечером слушали концерт».

В программе концерта силами соловецких заключенных прозвучала музыка Россини, Венявского, Рахманинова, Леанковалло. Академик Дмитрий Лихачев, который отбывал заключение в лагере на Соловках в 29 году, вспоминал: ”Я стоял в толпе перед бараком Трудколонии. Горький в бараке остался один на один с мальчиком лет четырнадцати, который вызвался рассказать писателю всю правду. С мальчиком Горький оставался примерно сорок минут. Когда вышел, плакал на виду у всех. Толпа заключенных ликовала: ”Горький про все узнал. Мальчик ему все рассказал!”

В книгу отзывов на следующий день Горький оставил запись: ”Не хочется, да и стыдно было бы впасть в шаблонные похвалы изумительной энергии людей, которые, являясь зоркими стражами революции, умеют быть смелыми творцами культуры”.

23 июня 29 года Горький уплыл. Едва отошел его пароход – мальчика расстреляли.

В то время, когда Горький садился на пароход, рядом в трехстах шагах работали заключенные, одетые в мешки. Командующий ими уголовник сумел скрыть их от глаз Горького. Уголовник скомандовал: ”Стройся. Сомкни ряды. Плотнее. Садись на корточки. Садись, говорю, друг на друга”. Образовалась плотная масса человеческих тел. Затем рявкнул матросам быстро принести брезент с парохода. Всех накрыли.

Академик Лихачев писал: ”Горький стоял на палубе, балагурил и фамильярничал с лагерным начальством”.

Вслед за Горьким на Соловки прибыли комиссия ГПУ, которая проверяла деятельность медперсонала. Зафиксировано цитирую: ”Доктор Пелюхин одного неумершего отправил в могилу. Но покойник начал как бы вылезать из могилы. А санитары сказали ему: ”Доктору лучше знать, жив ты или умер”.

Из воспоминаний академика Дмитрия Сергеевича Лихачева: «Власть оставила в стране лишь серое и безличное, — то, что пряталось, или то, что приспосабливалось».

Еще в 28 году к Михаилу Малькову приезжал из Казахстана брат Тимофей-малый, тот, что преподавал в техникуме. Тимофей тогда советовал бросить все хозяйство, покинуть деревню, уехать куда подальше и устроиться на работу в городе. Многие крестьяне уезжали глубже в Сибирь, иногда просто в тайгу. И Михаил Устинович, и его братья, с которыми он совместно вел хозяйство, знали об этом. Они и газеты читали, выписывали областную газету «Красный Курган». Сын Михаила Устиновича Виктор Мальков вспоминал: «На советы гостя наш отец ответил: «Куда я поеду с такой оравой?!» Орава – это четыре сына, две дочери и жена, за работой так и не научившаяся читать и писать.

В один из последних дней декабря 29 года вечером в дом к Малькову вошли двое мужчин с охотничьими ружьями и уселись за стол».

Все годы рядом с Мальковыми жила семья Татьяны Гасниковой с четырьмя детьми. Мальковские дети и гасниковские вместе росли, играли. В тот декабрьский вечер в здании местной школы было собрание. Приехал человек из района, объявил, что есть партийная разнарядка на раскулачивание. Все начали обсуждать деревенских мужиков, занесенных в список. Когда дошли до  Малькова, комсомолец Семка Ежик крикнул: «Мы должны раскулачивать и выслать из деревни Малькова Михаила Устиновича». За это предложение проголосовали единогласно. Старший сын Малькова Саша и дети Татьяны Гасниковой Гриша и Ваня во время собрания из любопытства подслушивали под дверью. Когда все стало ясно, Саша Мальков спросил приятеля: «Вань, значит, ваша мать тоже голосовала за выселение нас из деревни?»

7 ноября 29 года в «Правде» была опубликована статья Сталина «Год великого перелома. К 12 годовщине Октября». В разделе III о сельском хозяйстве читаем: «Превращается в прах последняя надежда капиталистов всех стран – «священный принцип частной собственности». То есть всякие игры с революционным лозунгом «Земля – крестьянам» закончены раз и навсегда. Именно в 29 году вместо словосочетания «Октябрьский переворот» в официальной историографии утверждается «Октябрьская революция». Четырехчлен «Великая Октябрьская социалистическая революция» Сталин введет через пять лет, в 34-м.

21 декабря 29 года всенародно празднуется 50-тилетие Сталина. Повсеместные тысячные торжественные собрания, митинги, телеграммы. 300-летие Дома Романовых не праздновали с подобным размахом. В 29 году Сталин лично не требовал такого торжества. Инициатива шла несомненно от ближайшего окружения. Но не только. Инициатива шла снизу. Люди сами – сами! – впадали в восторженную истерику. Калинин в газетной публикации скажет просто: «Сталин гений, который все может». С февраля 29, то есть уже почти год, страна жила по карточкам. 27 декабря 29 года Сталин выступал на конференции марксистов-аграрников. Сталин сказал: «Мы как партия, как советская власть, перешли к ликвидации кулачества как класса».

Вооруженные мужики пришли в дом к Михаилу Устиновичу Малькову 27 декабря. В тот день, когда Сталин выступал на конференции марксистов-аграрников. Сталин сказал: «Мы как партия, как советская власть, перешли к ликвидации кулачества как класса».

Малькову предъявили бумагу: прочитайте, распишитесь. Михаил Устинович, не торопясь прочитал и расписался. Мужики остались в доме на ночь. Утром всю семью под конвоем вывели во двор. Возле дома – толпа людей. Уже кто-то выгонял скотину, хозяйничал в амбаре. Газета «Красный Курган», которую выписывали Мальковы, для широкой советской публики писала: «Шикарные комнаты кулаков, обставленные дорогой мебелью, заняли батраки и бедняки».

Из сводки курганского окружного отдела ГПУ: ”В кулацких семьях забирались даже медные иконы. Пригодится для трактора как утильсырье. Забираются запачканные детские пеленки». 

Из сводки курганского ГПУ: ”Поступила жалоба от крестьян-бедняков: Арестовали 16 семей, имущество разворовали, потащили в сельсовет, начали искать деньги в рубахах и штанах. Уполномоченный стал играть на гармошке, а актив пошел в пляс. Потом пошли по кулацким домам, пили водку, стряпали блины. Детей и женщин при обыске раздевали донага”.

Мужчин после изъятия имущества обычно загоняли в избу читальню. Изба-читальня повсеместно использовалась для ночных допросов. Из материалов Курганского областного архива: ”Кулака Осипова в избе-читальне истязали, требуя отдать золото. Председатель сельсовета бил его кулаком, секретарь комсомольской ячейки Фищенко взял ружье и угрожал его застрелить. Потом Осипову надели шнурок от креста, привязали шнурок к гвоздю на стене и убрали из под ног стул”.

В момент раскулачивания в доме была умершая жена хозяина – сняли с покойной все до последней тряпки.

Все имущество и хозяйственные постройки раскулаченных передавались в фонд колхозов в качестве взносов бедняков. При этом задолженность кулаков перед государством перекладывалась отныне на ту же бедноту, которая записывалась в колхоз. В азарте раскулачивания беднота легко давала расписки в будущих финансовых обязательствах. Кулацкая задолженность сто раз дутая и потому огромная. Это означало, что на момент вступления в колхоз, его члены  уже значились должниками государства, и в ближайшие годы будут работать в колхозе практически даром. Пока беднота об этом не задумывалась и тащила из кулацких домов все подряд, выламывала, выворачивала, все, что поддавалось. Интуитивно они считали себя в своем праве: все ведь уходит в государственную собственность, стало быть, становится ничьим. На дворе зима. Это время года для раскулачивания было избрано специально. Раскулачивание – это мера устрашения при коллективизации. Выселение должно в основном завершиться зимой. К весне, к севу оставшиеся должны быть готовы к работе в колхозах. 15 января 30 года создана комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по выработке мер в отношении кулачества. Возглавил комиссию секретарь ЦК, будущий председатель правительства, а потом нарком иностранных дел Вячеслав Молотов. Комиссия занималась непосредственно выселением крестьян-кулаков, то есть физическим уничтожением их самих и членов их семей. Власти допускали возможность массовых выступлений крестьянства против выселения. Сводки ГПУ фиксировали деревенские настроения: «Откуда-то взяли кулака и жмут его, а на самом деле это просто мужик». В некоторых селах кулаки категорически отказывались ехать, говорили: стреляйте, но мы не поедем.

Среди крестьян, подлежащих выселению, отмечались самоубийства. Некоторые кулаки, чтобы спасти жен и детей, шли в загсы разводиться. Большинство семей сохранилось. Жены разводиться отказывались, говорили: «Хоть в могилу, но вместе». Внутри районов были созданы сборные пункты, там формировались колонны, которые отправлялись к железнодорожным станциям. Кулаки оплачивали выселение за свой счет – им оставлялась сумма на дорогу из конфискованных у них средств. На остальные конфискованные кулацкие деньги из рабочих сформированы конвой и охрана. Мобилизованы силы ОГПУ.

Мальковы вместе с другими такими семьями стояли на площади у сельсовета. Приказали грузиться в сани. Появился комсомолец Семка Ежик. Он ехал в телеге. В телегу запряжена мальковская кобыла Ветка. Виктор Мальков писал: «Как я плакал. Мы, сопливые деревенские ребятишки, стали неугодны советской власти, и она приказала стереть нас с лица земли».

В постановлении Политбюро ЦК ВКП (б) от 30 января 30 года запланировано только с февраля по май направить в концлагеря 60 тысяч человек, и подвергнуть выселению в отдаленные районы до 170 тысяч семей. Еще раз уточню – в каждой семье минимум по 5 детей. Плюс взрослые члены семьи двух поколений.

Кто-то из провожавших, бросил в сани Мальковым мешок с сухарями. «Трогай», скомандовал Семка Ежик. Михаил Устинович Мальков тронулся в свой последний путь. Его сын, Виктор Мальков вспоминал: «Мы не знали, о чем думал наш отец в эту минуту. Я уже не говорю о бедной нашей матери. Но она вряд ли могла представить то, что случилось с её семьей на самом деле. Сейчас рядом с ней еще сидел ее муж – ее и детей опора». На самом деле ее муж, Михаил Устинович, и сотни тысяч таких как он, были опорой и кормильцами страны. И детей своих они воспитывали в честном крестьянском труде.

Михаил Устинович Мальков умрет через год после высылки на лесоповале в 49 лет.

Из родной деревни их повезли на станцию в райцентре. В некоторых деревнях по пути следования обоза выходили люди и встречали гонимых хлебом-солью. Население возле станций загоняли в дома. Люди  все равно выходили. На станции стоял безудержный плач. Плач был приравнен к антисоветской агитации. Всех погрузили в телячьи вагоны. После проследования поезда N1001 эшелон N503, кондуктором Семакиной на путях была найдена и передана в ОГПУ записка следующего содержания: «Нас везут неизвестно куда, на воздух не выпускают, воды не дают, даже снега не дают. Позор сажать в тюрьму грудных детей. Позор Вам, культурные люди». 

Виктор Мальков писал: «На крутом повороте, в щель я увидел, что среди телячьих вагонов, один совсем другой, с окнами. Я спросил у отца, что это за вагон такой. Отец ответил: в том вагоне с окнами, — это начальники, вроде нашего Семки Ежика. Где-нибудь на пустом перегоне в поле они остановят поезд, они на все способны, и начнут выгонять нас из вагонов, прямо в снег. Может, детки, и такое случиться».

Так и случилось. Тогда в вагоне Михаил Устинович сказал сыновьям: «Все что с нами сделали, называется преступление против человечности». 

Это понятие впервые прозвучало 24 мая 1915 года. В этот день Великобритания, Франция и Россия приняли декларацию, осуждающую трагически знаменитую резню армян в Оттоманской империи. Три державы назвали этот акт турецких властей преступлением против человечности и цивилизации. Так что Михаил Устинович Мальков был человеком политически образованным.

После высылки крестьянских семей из очередной деревни секретарь райкома шепотом сказал районному прокурору: «Ты думаешь, Россия простит нам это? Из могилы достанут. И воронам кости выбросят».

Живая память о сотнях тысяч уничтоженных русских крестьян стерлась. Хотя еще лет 10 назад в одной из деревень Курганской области вспоминали: «Жил здесь кулак. У него еще мельница была. Дочка его окончила консерваторию. Играла на скрипке. А он сам на баяне. Они в сельском клубе такие концерты давали».

Добавить комментарий

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.