Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

Советские беженцы в Швеции, 1945-1954 гг.

21.05.2014

Какие факторы определяли политику по приему беженцев в Швеции в послевоенные годы? Такова цель исследования историка Cecilia Notini Burch, которому она посвятила более 7 лет. В недавно защищенной ею докторской диссертации исследуется процесс принятия решений шведскими ведомствами в отношении советских беженцев, которых здесь разделяли на три категории: «балты», т.е. беженцы из Прибалтики, ингерманландцы и «русские». При этом «русскими» в Швеции называли всех беженцев из СССР, не разделяя их по этническому происхождению на русских, украинцев или представителей других наций.

Советские беженцы

Я пользовалась теми категориями, поясняет Сесилия, которые применяли шведские власти по отношению ко всем советским гражданам в то время:
— Все считались русскими, кроме выходцев из Прибалтики (Эстония, Латвия, Литва) и из Ингерманланда. То есть, и грузины, и украинцы — все считались «русскими». И воспринимались они, как одна группа, — поясняет она.

Для тех, кто не очень точно представляет себе, кто такие ингерманландцы, Сесилия, которая специально занималась судьбой этих людей в годы Второй Мировой войны еще до защищенной 16 мая диссертации, поясняет:
— Это группа из региона Ингерманланд, вблизи Санкт-Петербурга, финноязычные лютеране. Во время Второй Мировой войны немцы эвакуировали их в Финляндию. Согласно финско-советскому договору их должны были «транспортировать» обратно, в СССР, во всяком случае, тех, кто воевал на финской стороне. Многие из них бежали в Швецию, чтобы избежать депортации в Советский Союз, но штатские ингерманландцы, многие из них, вернулись потом обратно в СССР.

Из этих трех групп: «balter», т.е. «балтов»/ прибалтов, ингерманландцев и «русских» или русскоязычных, труднее всего приходилось именно русским — такой вывод делается в диссертации на основании изучения эмпирического материала. Русским беженцам давали вид на жительство в Швеции на более короткие периоды, чем другим группам, у них было больше ограничений в передвижениях по стране. Потому, сказано в диссертации, что «их считали более склонным к коммунизму и вербовке со стороны советских агентов».

Но ведь эти советские граждане бежали из Советского Союза во времена сталинского режима, значит, логичнее было бы думать, что они-то как раз являются противниками режима, от которого они бежали?

— Да, совершенно согласна,- отвечает Сесилия. Все эти люди бежали от той же самой власти. Никакой логики тут нет. Только предрассудки, предвзятые мнения по отношению к русским, русскоязычным. Именно поэтому и обращались с этими группами очень по-разному. Это показывает отношение шведского государства к русскоязычным в то время. Их считали более «ненадежными», считалось, что риск того, что они — шпионы, у русских выше. Или, что среди них больше «коммунистов», чем в других группах. Никакой логики в этом нет. Этнические предрассудки влияли на оценку безопасности, — констатирует Сесилия.

Хронологический период исследования: с 1945 до 1954 года.

Именно в этот период закладывались основы современного международного права по отношению к беженцам. Опыт Второй мировой войны привел к изменению взглядов на права беженцев. Началась выработка новой международной юрисдикции. Швеция, как член ООН, следовала этому развитию и была одной из первых стран, присоединившихся к Конвенции о беженцах 1951 году, признавшей права человека, индивидуума, по отношению к государствам, гражданами которых они не были. Тогда же было дано и определение понятия «политический беженец». В 1954 году в Швеции был принят новый Закон об иностранцах, включивший в себя положения Конвенции ООН о беженцах.

Такова внешняя — правовая — канва данного периода.

С другой стороны, это первое послевоенное десятилетие было отмечено ростом неуверенности и тревоги в области политики безопасности. Усилилось наблюдение за шведскими коммунистами, отслеживалось развитие событий в Советском Союзе.

Одновременно, шведская политика нейтралитета требовала поддерживать более-менее хорошие отношения с этим «большим восточным соседом». Выдача зимой 1945-1946 гг. немецких и балтийских военных в СССР является примером одного из таких компромиссов политики реализма.

Бурное экономическое развитие Швеции, не участвовавшей в войне и не пострадавшей от нее, вело к значительному импорту рабочей силы. Другие исследователи, пишет Cecilia Notini Burch в предисловии к монографии, показали, что этническое происхождение людей и враждебность к чужеземцам имели большое значение в том, как обращались в Швеции с иностранцами в первой половине XX века.

Все эти факторы составляли фон или контекст того исторического развития, которое и изучается в диссертации, все они влияли как на формирование политики по приему беженцев, так и на практику этого приема.

В работе (глава 3) рассматриваются юридические и бюрократические рамки принятия решений в отношении беженцев. Главную роль тут играл Закон об иностранцах 1945 года. Тогда как исполнителям этого Закона на местах было оставлена довольно значительная свобода действий, говорит Cecilia Notini Burch:
— Учреждения и ведомства имели большую свободу действий. Довольно быстро выработалась практика, и была она вполне щедрой по отношению к предоставлению убежища. Правительство давало время от времени устные директивы, но решения принимались на местах и, как видно из документов, отражали разное отношение к разным группам беженцев.

Одним из объяснений того, что у исполнителей были «развязаны руки», является отсутствие четкого определения: что такое «политический беженец», кого можно считать таковым. Право на убежище, говорит Сесилия, определялось на «коллективном основании», часто опираясь на этническую, национальную принадлежность. То есть, считалось, что «коллективные» или общие переживания (например, оккупация страны, как это было в случае с выходцами из Прибалтики или Ингерманланда) давали основания для предоставления убежища, не зависимо от индивидуального опыта или пережитых испытаний. Из-за этого «коллективного подхода» советским солдатам было крайне трудно получить убежище в Швеции в 1944-1945 гг. Это удалось немногим, пишет Сесилия в главе 4. После Второй мировой войны этот подход изменился, и, начиная с 1946 года, политика по приему беженцев — «русских» — стала намного щедрее. Не только в Швеции, но и в других западных странах. Но к тому времени 5 миллионов советских граждан уже были репатриированы союзными странами по требованию Сталина.

Еще менее четкими были правила выдачи вида на жительство. Такой вид на жительство мог быть выдан на месяц или на 5 лет. Того, что мы сейчас называем ПМЖ, то есть, «постоянным» видом на жительство, тогда не существовало. Были эти «виды» только временными. И их приходилось продлевать.

Ограничения существовали не только по времени, но и по месту жительства. Кому-то разрешалось проживание только в пределах данного населенного пункта. Запрещалось показываться в столице, продолжает Сесилия:
— Были ограничения на проживания в крупных шведских городах: Стокгольме, Гетеборге и Мальме. Человека могли выселить из одного города (например, Упсалы, как это было в одном из тех 260 случаев, которые Сесилия рассматривала подробно) в другой и запретить ему показываться в прежнем месте жительства.
Вот об этом — практическом — применении Закона об иностранцах идет речь в главе 4.

Данные показывают, что само право на убежище было в Швеции значительно усилено в первые три года после войны. В 1948 году это право советских беженцев на убежище в Швеции было, по выражению Сесилии, «тотальным». Одна из причин — всё более пессимистичный взгляд шведского правительства на развитие событий в СССР:
— Швеция оставила свои прежние амбиции быть, своего рода, «строительницей мостов» между Советским Союзом и Западом. Эту «политику возведения мостов» между СССР и Западом Швеция оставила в 1948 году, но пыталась всё же сохранить нейтралитет, с одной стороны, а с другой — твёрже стоять на своём по отношению к советским требованиям, — говорит Сесилия.

Одна из, на мой взгляд, наиболее интересных глав монографии, пятая. В ней описываются мытарства «нежелательных», т.е. тех беженцев, которых шведские власти не хотели на своей территории, в своей стране. По разным причинам. Это могли быть преступники, осужденные судом, проститутки, или люди, которых подозревали в политической «ненадежности». И, тем не менее, «тотальная» защита беженцев работала в Швеции и в этих случаях — никого обратно в Советский Союз не высылали. Кроме тех случаев, когда шпионская или разведывательная их деятельность была доказана судом. За это высылали незамедлительно.

— Начиная с 1948 года, Швеция дает защиту всем, дает убежище всем советским гражданам-беженцам, вне зависимости от того, попадают они в категорию «балтов», ингерманландцев или «русских», — говорит Сесилия Notini Burch.

В главе 6 рассматривается шведская практика в отношении советских требований выдать беженцев. Тут тоже, считает Сесилия, никого не в СССР не выдавали. Имеется в виду после выдачи немцев, прибалтов (балтов) и русских военнопленных в 1945-46 гг. После этого Швеция не выдавала никаких советских граждан обратно в СССР.

Тем не менее, и в этот период шведский «прагматизм» приводил к тому, что в 1946-47 гг. персоналу советского дипломатического представительства в Швеции разрешалось посещать новоприбывших беженцев, например, в камере предварительного заключения, где их держали под арестом. Причем, визиты советских представителей разрешались шведами против воли беженцев. Дипломаты могли, таким образом, заниматься, как уговорами вернуться на родину добровольно, так и шантажом, угрожая репрессиями оставшимся в СССР родственникам беженцев. Такая практика «допуска» советских дипломатов в лагеря и места содержания беженцев была прекращена в 1948 году.

И, наконец, глава 7. Тоже одна из самых интересных, поскольку в ней речь идет о том, как и на каких основаниях выдавались виды на жительства. Тут, как оказывается, был широкий простор для доносительства. Доносили беженцы друг на друга, на беженцев доносили хозяева квартир, работодатели, полиция. Доносили в Полицию безопасности (Сэпо/ Säpo). Вся эта информация собиралась в личные досье. Вот эти досье и были одним из главных источников диссертанта (но не единственным. Работала Сесилия и в архивах шведского МИД, министерства внутренних дел и др.):

— В архивах государственной комиссии, занимавшейся делами иностранцев в те годы, хранятся досье, которые тогда заводили на каждого иностранного гражданина, а в особенности из восточной Европы. В одно досье, оно называлось «центральным», собирались все заявления, ходатайства и решения по ним. В некоторых случаях заводили еще и «контрольное» досье. Там собиралась «нелицеприятная» информация, попросту «отрицательная». Чаще всего речь там идет о политической ненадежности. Эти данные поступали от Полиции безопасности, которая в те годы тесно сотрудничала с Комиссией по делам иностранцев. Каждый раз, когда беженец просил продлить его вид на жительство, проводилась «инспекция»: запрашивались данные полицейской регистрации — не совершил ли данный человек преступлений за истекший период. Бывали случаи, когда ходатайствующего приглашали на интервью в полицию. Могли задать вопросы его работодателю или хозяину квартиры, сдававшему беженцу жилье. Если замечаний не было, то вид на жительство продлевался в местном отделении полиции.

Вопросы задавались самые разные:

— Не опаздывает ли беженец на работу, как он себя ведет, платит ли вовремя квартплату, не слишком ли шумно ведут себя его гости, не слишком ли часто в квартире «гулянки», не видели ли его пьяным, и т.п. Такой была в те годы система «социального и морального контроля», — как это называет Сесилия. Некоторые такие досье насчитывают многие сотни страниц. Другие — совсем тоненькие.

В досье стекалась информация, частенько, очень приватного, даже интимного характера: о количестве сексуальных партнеров, о венерических заболеваниях, о гомосексуализме. Я наталкивалась там на письма от бывших жен, например. Вся эта информация ложилась в основу решений: продлить или не продлить вид на жительство, а если продлить, то на сколько. Некоторые беженцы были вынуждены приходить в полицию за продлением каждый месяц. Другим продлевали сразу на пять лет. И вот тут-то становится видна разница в отношении шведских властей к русским или «советским русским», как их всех называли:

— Если «балтам» (или прибалтам) давали более длительный вид на жительство и большую свободу в географическом отношении в передвижении по стране, то «русским» давали более короткий вид на жительство, и с бóльшими ограничениями в передвижении по Швеции. И разница — немалая: от 10 до 20 лет. Мало того, даже если против «русских» беженцев не было никаких «отрицательного рода» замечаний, то всё равно эта разница сохранялась. В этих трех группах: «балты» считались самым надежными (хотя среди них были и военные преступники). Ингерманландцам приходилось ждать дольше. А «русских» считали более «склонными к коммунизму», т.е. более восприимчивыми к коммунистическим идеям, а кроме того, более подвержеными вербовке со стороны советских агентов. То есть, «русские» скорее, могут стать шпионами, чем «балты» или ингерманландцы.

В тех случаях, когда тот или иной беженец был сочтен «персоной нон грата», т.е. нежелательным в Швеции, совершались попытки организовать его переезд или высылку в страны Латинской Америки. Но в СССР никого не депортировали, повторяет Сесилия. На практике, решения о высылке попросту откладывали и откладывали. А человек, которого это касалось, писал всё новые и новые заявления с просьбой продлить ему вид на жительство в Швеции еще на месяц и отложить высылку. Такое «откладывание» могло продолжаться годами и десятилетиями.

О каком количестве людей идет речь? Сесилия уточняет, что в сферу ее исследования попали как те, кто к этому времени уже находился в Швеции, так и те, кто прибывал уже после окончания Второй Мировой войны:

— Это 30 тысяч «балтов», т.е. прибалтов, всего пару сотен русских, потому что большинство русских военнопленных были к этому времени уже депортированы (Об этом писал ныне уже покойный шведский историк Андерс Берге/ Anders Berge), примерно 1500 ингерманландцев прибыли в Швецию во время войны плюс после войны, т.е. в общем, примерно 5 тысяч ингерманландцев, и еще примерно тысяча русских прибыла в Швецию за годы с 1945 до 1954.

Я спрашиваю, не пыталась ли она найти кого-то из тех, кто, быть может, еще жив и спросить: Чувствовали ли они себя дискриминированными?

— Нет, поскольку в моей работе анализируется политика и практика шведских учреждений и ведомств. Какие идеи и правовые уложения управляли их работой. А не то, как сами беженцы воспринимали свою ситуацию. Конечно, в будущем можно было бы попробовать разыскать и поговорить с кем-то, но уже была бы уже совсем другая работа, и другая книга, — отвечает Сесилия, кивая на толстую монографию на английском языке, т.е. опубликованную диссертацию. В изученных мной досье есть удивительные человеческие судьбы, и, разумеется, было бы очень заманчиво заняться ими поближе. Я была глубоко тронута жизненными коллизиями многих судеб этих людей, когда я работала над диссертацией.

Чувствовали ли они сами себя дискриминированными? Ведь именно это слово выбрала пресс-служба Стокгольмского университета, сообщая о защите диссертации — «Русские беженцы дискриминировались во время холодной войны»:

— Нет, я не нашла слово «дискриминация» в исследованных материалах, это сейчас мы употребляем этот термин. Но, конечно, русские беженцы жаловались, поскольку они замечали, что с ними обращаются иначе, чем с такими же беженцами из Прибалтики или Ингерманланда. Часто в документах попадаются вопросы: Почему мне дали такой ограниченный вид на жительство, а вот тому или вот этому человеку дали на гораздо больший срок? Или почему мне нельзя выезжать из данного населенного пункта, а тому или этому беженцу — можно?
Бывали ведь и случаи, продолжает Сесилия, когда вид на жительство сначала давали, а потом отнимали или сокращали. И основанием было то, что можно назвать «доносительством»:

— Это было настолько «нервное», с точки зрения политики безопасности, время, что доносы среди беженцев были распространены очень широко. Кое-кто мог просто «из вредности», чтобы насолить своему земляку, написать кляюзу в полицию безопасности: Вот этот человек хорошо, мол, отзывался о Советском Союзе во время обеда, или — этого беженца я видел, когда он ходил в советское представительство. Например. Из чего делался вывод о шпионаже, а за этим следовал отказ или сокращение срока вида на жительство, выселение из города и тому подобные меры. Была развита система шантажа, когда одни беженцы угрожали другим, требовали денег: Если не заплатишь, то я донесу в полицию безопасности, что ты … и так далее. Были и случаи чистой клеветы, умышленного оговора одних беженцев другими, сплетен и слухов со стороны, например, владельцев квартир о поведении их жильцов и тех, кто к ним приходит. Всё это прослеживается в архивах, — говорит Сесилия. И данные в досье собирались по отношению ко всем иностранцам, не только советским гражданам, уточняет она.

Среди выводов в диссертации есть таблица-диаграмма (стр. 315), из которой совершенно четко видно, что даже при отсутствии всяких «отрицательных» сведений, «русские» получали более короткие сроки видов на жительство и были более ограничены в передвижениях, чем «балты» и ингерманландцы. Сесилия сама обращает мое внимание на эту диаграмму, говоря, что она не пользуется словом «дискриминация» в своей диссертации:
— Но если смотреть сегодняшним, так сказать, взглядом на «русских» или тех, кого власти относили к русским, то ясно, что с ними обращались хуже, чем с другими группами в те годы. Не зависимо, идет ли речь о предоставлении убежища или вида на жительство. Поэтому наше «сегодняшнее», современное слово «дискриминация» — да, оно вполне применимо. Потому что это и есть дискриминация, которая тогда базировалась на этнических предрассудках на фоне тревожной ситуации в безопасности. Существовала некая «зона бесправия», где не работали нормальные законы и правовые нормы. Их замещали политические и моральные нормы тех времен о том, как себя должен вести «благонадежный» человек.

Как раз в этот период произошел переход от «коллективных оснований» убежища (балтам его давали потому, что они были «оккупированным народом») к индивидуальному подходу:

— С этого времени «русские» получили такое же право на убежище, как и «балты». Потому что шведские власти стали взвешивать личный риск: Что может случиться с этим человеком, если его выслать в Советский Союз». Но помимо юридической или правовой основы, существовало и ощущение или чувство:

— Шведы чувствовали, что «балты» им ближе по культуре, чем русские. Но это ощущение, как и само понятие «этничности», этнической принадлежности, Сесилия считает сконструированным для того, чтобы отграничить «себя» от «них».

Ирина Макридова

Источник: Радио Швеция

Добавить комментарий

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.