Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

«Все в его глазах — вредители и контрреволюционеры»

02.02.2015

Прошлой ночью вновь перечитывала дневники моего деда, старого большевика, бывшего директора Ногинского завода грампластинок в 1934-38гг. Распечатала небольшой отрывок для себя, а после решила разместить его тут, для вас. По просьбе моей мамы, не называю фамилию моего деда — очень попросила она меня об этом…

«Помню, как плакал дед после ХХ съезда партии, — рассказывает мамочка, — тогда я увидела его, плачущего, в первый и в последний раз!»

скан1

Из дневника моего деда

10 февраля 1964 года

Сегодня утром наметил написать правдивую брошюру ( или описание) о моём репрессировании в 1938-39гг, наподобие Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Буду, конечно, писать в 3м лице.
Вот её наименование: «Допрос NN, длившийся восемь суток»

Введение

Действующие лица и исполнители

Васильев — начальник райотдела НКВД, Ногинск

«Сегодня ночью я разгромлю контрреволюционную организацию на Купавинской фабрике»,- сказал он мне в середине 1937 года…
Потом я узнал, что по заданию Москвы, были арестованы руководители фабрики — честные большевики и специалисты.

Попков Александр Фёдорович — секретарь Ногинского райкома и горкома партии.

«Товарищи, я приехал с Пленума МК и совещания секретарей райкомов в Москве. Нач. НКВД Москвы тов. Заковский ( потом расстрелян как шпион ( пометка автора) рассказал нам, что духовенство, враги, учителя на селе и в городе, а также специалисты и даже руководители предприятий, антисоветски настроены. Врачи заражают болезнями население уколами и ядовитыми лекарствами, учителя агитируют против Советской власти, попы-бандиты и т.д. Надо от этих вредителей освободить народ, надо их изымать, арестовывать и передать в органы НКВД»
Это он рассказывал в 1937 году на заседании бюро райкома с узким активом, на который был приглашён и я как директор завода. Потом, после войны, А. Ф.Попков в беседе со мной сказал, что он тогда сомневался в правильности директив Заковского.

Евсеев Аркадий Евдокимович — начальник милиции Ногинска, рассказал мне в 1938 году:

«Я работал зам.нач. Коломенского райотдела НКВД. От Заковского мы получили распоряжение арестовать и доставить в Москву 8 попов. У нас в районе всего оказалось 6 попов. Пришлось на границе нашего района украсть ночью в соседнем районе 2х попов и всех 8 доставить в Москву, план выполнен…»
Далее он, Евсеев, докладывает нач. НКВД Васильеву: «Сегодня пришёл прописаться один инженер, прибывший из Дальнего Востока — город Владивосток.» Васильев отвечает: «Хорошо, это наш хлеб».

Абрамов — секретарь Ногинского райкома партии, после освобождения с должности А.Ф. Попкова

Все в его глазах — вредители и контрреволюционеры. С его помощью и при его содействии в Ногинске начался массовый террор в 1938 году. Почти все директора заводов были арестованы, а также предколхозов, советские и партработники. В начале войны Абрамов бежал и за дезертирство был расстрелян.

Два пьяных следователя и один стрелок с винтовкой 

29 августа 1938 во время моего ареста в Ногинске я их просил не будить детей: Бориса и Маечку — 15 лет и 12 лет.
Они нарочно их подняли из постелей и разбудили. Это было в 4 часа ночи — самый детский сон.
Когда они стучали в дверь, и я спросил «Кто?», за дверью ответили: «Из подшефного колхоза». Когда я начал протестовать и подумал, что в квартиру ворвались пьяные бандиты, я схватил телефон, чтобы позвонить нач. НКВД с просьбой о помощи. Они ( действительно политические ( и уголовные) выхватили из моих рук трубку и сказали, что «мы и Васильева можем арестовать, если захотим»

1й следователь ( забыл фамилию) 
Во время первого допроса в подвале в Бутырской тюрьме, на 4й день после моего ареста, сказал, вынув из ящика письменного стола ремень с железным наконечником: «Ты видишь кровь на стене ( действительно, на стене на уровне сидения было много мазков крови), так вот, здесь прибавится и твоя, если не подпишешь, что состоял членом контрреволюционной вредительской организации, возглавляемой Соболевым»
Всем этим я был настолько ошеломлён, что подумал о том, что произошёл фашистский переворот, так как в моей камере я увидел Партактив Москвы.
Об этом я откровенно, о том, что я думал, сказал следователю на первом допросе:» Скажите, пожалуйста, — спросил я,- Сталин тоже арестован?»
Он грубо ответил, показав конец ремня, его железный наконечник:» Я тебе покажу Сталина, ты у меня почувствуешь Сталина!»
Потом, в течение 8 месяцев, он нечеловечески, морально и физически, надо мной издевался. Зверь, а не человек. Так же, как злой кот играет с пойманной мышью, поиздевается, наиграется, а потом слопает. Но слопать меня ему не удалось, ибо Партия сильна! Правда светлее Солнца!

Кандренков Андрей Андреевич — 2й секретарь Ногинского райкома партии в 1949 (4?) году

На совещании в своём кабинете он меня знакомит с начальником райотдела Комитета госбезопасности и говорит ему:» Меня удивляет, что директора тебя не знают. Почему ты от них скрываешься и не заходишь, не бываешь?» Мы отрекомендовались. И я, оказывается, протянул руку моему палачу, б. моему первому следователю! Теперь ясно, почему он скрывается от народа.

Крюков — бывш главный архитектор Москвы, арестованный, сказал мне в Бутырской тюрьме:» Не понимаю, ничего не понимаю, ведь Л.М. Каганович очень часто со мной встречался. По ночам он сидел у меня в кабинете, когда я проектировал метро, ночью вдвоём ездили по Москве, по будущей трассе метро. Вдруг меня обвиняют в подготовке убийства Кагановича. И где? В Подольске. Видите ли, я его ждал у ворот завода швейных машин, днём, среди белого дня. Чтобы в него выстрелить, когда Каганович выйдет с завода? Я ведь и стрелять не умею. Что за чушь?»

«Вертухаи» — так почему-то звали тюремную охрану. Я как-то задал вопрос угрюмому охраннику с злым лицом:» Скажите, пожалуйста, сколько будут ещё меня держать здесь?»
Он буквально сказал-выстрелил ртом:» Сколько будет- столько будет». Иди, пойми.

Приговорённый к смерти (фамилии не помню)
Со мной в камере долго сидел главный инженер какого-то завода или строительства, лет 40-45. Большой специалист, энтузиаст, милейший человек. Большой эрудит. Чувствуется, работяга. Он рассказывал, что его обвиняют, вместе с с большой группой специалистов, в контрреволюционном заговоре и вредительстве.
Он говорил в камере: «очень сожалею, что не могу показать вам воочию, что нами сделано, сколько сделано и как работали дружно, по совести ( он был беспартийный). Красота какая: мы радовались, гордились, что не зря живём на свете, нас хвалили, многажды премировали, и вдруг такой фортель! Обидно, братцы!»
Вечером его увели «с вещами», что значит — за пределы камеры. Ведь куда — мы не знаем. Без вещей — значит, на допрос. С вещами- в неведомое. Неожиданно, совершенно неожиданно для всех, к утру он возвращается, бледный, осунувшийся, еле переступает ногами. Бухнулся на нары, выпучил глаза и молчит, молчит, молчит. Все 40 человек в камере присели на нарах: глазами вопрошают » где, что, чего, как, когда?» Ведь каждого мучает своя судьба через другого. «Меня скоро должны расстрелять,- коротко ответил смертник, — ночью я был на «тройке», нас приговорили к расстрелу». Мы ахнули, молча. «Вот вы, коммунисты, носители власти,ответьте хоть вы мне, за что?! Ведь у меня есть любимая жена, чудесные сын и дочь.»
Мы его всячески успокаивали по-человечески, но, признаться, притворно, мы были уверены,что он, как и мы, не виновен. Очень скоро, очень, разнервничавшаеся охрана увела его. Оказалось, что по ошибке его вернули обратно в нашу камеру, вместо камеры смертников.

Вторник, 11 февраля 1964 года ( продолжение)

Щербаков — 2й следователь

В ночь с субботы на воскресенье меня доставили на Лубянку для Большого допроса, который не состоялся по неизвестным мне причинам. Однако, «малый» допрос тоже был изрядным и насыщенным издевательством.
Пользуясь отсутствием начальства, этот изверг Щербаков «манкировал» служебными обязанностями. Он ничего меня не спрашивал и лишь боролся со сном ( он боялся меня), и каждые 10-15 минут говорил: «Пиши, пиши, ну подпиши, не подпишешь? Ну и хрен с тобой!»
Он приказал мне сидеть, не двигаясь, на холодном железном ящике. Я был легко одет. Чувствовал сильный холод, дрожал всем телом. Я сказал: «Ведь получу ишиас, и вы будете отвечать». Он рассмеялся, ответил: «Ишас? Что это такое, ну и хрен с ним, лишь бы не было наружных следов. Умри лучше сам, а то всё едино расстреляют». Всю ночь он звонил разным «девицам». Говорил с ними на грубом физиологическом языке, одной из них он назначил свидание в ресторане и «потом пойду к тебе ночевать». А я? Ведь я — неодушевлённый предмет!
В ночь с 6 на 7 ноября 1938г среди ночи я услышал лязг дверей, топот ног и громкую команду «ВСТАТЬ!» Все, подобно магнитной стрелке, вспрыгнули, сорвались со своих мест, сонные, испуганные, вернее, страшно перепуганные, встали, не зная, что случилось. Кто голый, кто полуголый, кто в трусах, кто без, кто поддерживает кальсоны ( пуговицы запрещено иметь). Картина ужасная. Какой-то тюремный чин, типа жандарма, с усиками, выфранченный к празднику, с группой надзирателей учинили повальный оскорбительный и унизительный обыск. Искали острые предметы и всё то, что красное. У одного арестованного было полотенце, вышитое красным петушком. Полотенце изъяли, а его обвинили, что он готовил красный флаг к празднику. Обыск продолжался около часа. Слышно было, как в соседних камерах шло то же. Как поняли мы потом — это проводилась кампания «бдительности»: как бы арестованные коммунисты не устроили традиционную демонстрацию в честь праздника.  

Фёдоров — начальник отделения ГПУ на Лубянке

Большой допрос

Я сижу уже 9 месяцев. Было уже 30 допросов! 30 вызовов на целую ночь, а иногда и захватывали, вернее, прихватывали день или полдня.
О моральных и физических издевательствах не хочется писать, не хочется думать и вспоминать. Всё же моральные переживания хуже физических. Они скребут по душе, по сердцу, бьют по голове, по уму, сознанию, опрокидывают мысли, чувства, полученное воспитание, мораль, нравственность, нормы поведения, человечность. Оскорбление, унижение, душераздирающие ночные крики женщин, когда их бьют на допросах следователи, слышны летом через открытые зарешеченные окна. Ежово- Бериевские звери и только.
До сих пор не понимаю, откуда взялись эти кадры? Ведь у многих в кармане партбилеты. Физические истязания тоже страшные. 
Но я сильный физически, а особенно духовно. Благодаря безграничной вере в партию, в её победу, я крепился и жил надеждой, что правда светлее солнца.

Вера в партию и, видимо, повышенная сила воли ( это индивидуально) дали мне возможность перенести все тяжести, победить зло, и я ничего не подписал ни против себя, ни против 12 честнейших коммунистов и специалистов. Все приёмы извергов не имели успеха. Я твердил одно: «Я не знал и не знаю о существовании вредительской контрреволюционной организации, и я не верю, чтобы эти 12 человек были бы врагами народа. Я знаю их только с хорошей стороны». Их бесило моё упорство. Я спрашивал следователей: «Кому это нужно?» Они отвечали: «Партии».

Не зная обстановки в стране и веря безгранично партии и Сталину, я на последних допросах сказал:» Хорошо. Я про себя подпишу, хотя это неправда; но в том случае, если партия, в лице ЦК, мне прикажет! Готов стать жертвой и идти на расстрел ради интересов партии и народа.»
-«А разве мы — не партия?- слышал я в ответ от следователей,- нам это поручено, мы проводим линию партии, указания ЦК, тебе этого мало? Ты что, нам не веришь? Да как ты смеешь…такой-сякой … нам не доверять, на нас клеветать?! Мы — меч партии! Мы вас искореним, истребим! Такова воля партии!»
Я не сдавался. У моих истязателей были мерзкие озлобленные лица и фашистские души.
Решили взять измором. В один из июньских дней, утром, меня повели в комнату следователя. Начался допрос с требованием: «Подпиши, подпиши, не подпишешь — хуже будет, отправим в Лефортовскую военную тюрьму, там ты заговоришь и живым не вернёшься!»
Я, как всегда. твердил своё. Через некоторое количество часов пришёл новый следователь, этот ушёл. Новый, как попугай, требовал подписи. Ночью явился третий следователь и ушёл второй. Так продолжалось восемь суток. Я стоял у стенки на расстоянии 1/2 метра от неё. Руки по швам, я был замученный,но и они тоже. Задание их начальства добиться подписи они не смогли выполнить.
Всё зло и змеиный яд эти 3 следователя выместили на меня — непокорного, с их точки зрения, и Твердокаменного большевика, с моей точки зрения.
Я говорил им: «Если моя жертва нужна для партии, я готов пожертвовать своей жизнью, не задумываясь. Если это необходимо в форме моей подписи о том, что я, якобы, контрреволюционер — готов и на это, лишь при том условии, если я буду уверен, что этого требует партия, и на пользу партии. Если мне лично скажет кто-либо из членов Политбюро и в здании ЦК партии, — я это сделаю. Но никогда, никогда не подпишу неправду о других, ибо понимаю, что это будет грозить им репрессиями».
Следователи, работавшие посменно, сменявшиеся каждые 8 часов в течение восьми суток, нервничали и применяли всевозможные и страшные методы морального воздействия и физических истязаний. Но это им не помогло.

Несколько примеров:

Излюбленным методом 1го следователя ( фамилию не помню) было усаживать меня копчиком на краешке угла остроконечного стула, ограничив площадь сидения своим сапогом, который он ставил на стул. Затем он выбивал мне ноги, и я в таком положении всем своим телом висел на копчике ( ок 1-2 сантиметров). Обдавался потом и падал. Страшная боль в позвонке и вов сём теле. Обдавали водой и вновь сажали. Этот безграмотный изверг, когда уставал от экзекуции, приступал к подготовке к очередному занятию политкружка. Он вежливо и даже заискивающе просил помочь ему. Я с удовольствием разъяснял этому остолопу самые элементарные вопросы политграмоты, которые он больше зубрил, ечм усваивал.
Он и другие ставили на столик сладкий чай, белые булки, фрукты, виноград и поговаривали: «Подпиши и садись со мной завтракать.» Они с большим аппетитом и нарочито чавкали, и конечно, всё съедали. Мне всё это противно было.
Когда им надоедали издевательства и они уставали, они из соседних камер допроса звали других следователей, которые им помогали. Помню, что какой-то мальчишка лет 15-16, призванный ими, начал меня бить. Я, рассвирепев, крикнул:» Я задавлю тебя, гад!» и бросился на него. Он опешил и убежал. Тяжело писать дальше…

В конце восьмых суток произошло следующее: Ночью в камере допросов собрались все мои 3 следователя — истязателя. Я уже был невменяем, почти ослеп и оглох, ноги мои превратились в толстые колоды, стоять я уже не мог.
Меня ввели 2 «вертухая», поддерживая за руки. Усадили за стол. Начался спокойный разговор: «Подпиши, подпиши, подпиши». Я еле разглядел, точнее, почувствовал, что передо мной лежат исписанные листы бумаги, на стене я видел иллюзион, перед переуставшими глазами двигался «калейдоскоп», кажущийся мне како-то картиной джунглей, зарослями, зверями, обезьянами, рылами. Я был настолько утомлён и обссилен восьмисуточным допросом, что ничего не соображал, еле слышал их нашёптывания «подпиши, подпиши, подпиши». Глаза не видели, уши не слышали, тело размякло и ослабло. Даже болей не чувствовал. Я был уже не я. Состояние анабиоза. Однако я почувствовал, что мне в руку вложили ручку с пером над белой исписанной бумагой и, что чужая рука обняла мою правую ладонь и начинает водить по бумаге!
Я встрепенулся. У меня хватило сил разжать пальцы, пододвинуть свою руку к краю стола и смахнуть ручку на пол. 
Больше я ничего не помнил. И сейчас я только вспоминаю, что в ту ночь очутился опять в моей камере.
Товарищи ( странно: арестованных советской властью я называю товарищами. Объясняю: за 11 месяцев репрессии в трёх тюрьмах — Бутырке, Таганке и Лубянке- я перевидел не менее 500 человек — все преданнейшие партии и соввласти люди, кроме лишь одного белогвардейца, б офицера Петрова. Все его бойкотировали. Он оказался «подсаженным» и предателем.)

Пятница, 14 февраля

Продолжаю: Товарищи встретили меня с тревогой за меня и главным образом — за себя, за личную индивидуальную свою судьбу. Они знали, что меня мучают восемь суток, и каждый естественно дрожал. 
Ноги мои были толще рояля Беккер, я был бледен, обессилен, исхудал. Мне уже было всё безразлично. Болей не чувствовал. Но воля, большевистская воля была ещё более обострена и тверда. Я верил, что правда, ленинская правда, восторжествует, при мне ещё и после меня. Меня товарищи уложили, подняли ноги кверху и держали подолгу, чтобы кровь от них отошла. Осторожно накормили, хотя был очень голоден. После этого меня мои мучители оставили в покое, и около месяца не вызывали. Я впал в летаргический сон, и почти весь месяц, днём и ночью, спал. Мне трудно было открыть глаза и поднять руки даже тогда, когда товарищи ставили передо мной «пайку» хлеба и миску с баландой. Лёжа я съедал хлеб и хлебал баланду. Но так как днём лежать запрещено, меня товарищи скрывали своими спинами.
Неожиданно ночью меня привезли из Бутырок на Лубянку, где в подвале встретился с т. Филатовым — б. секретарь МК или МКК, и ещё с большими людьми, о которых память не сохранила…
Утром — к началу рабочего дня — меня повели наверх, и в большом, хорошо обставленном кабинете, я увидел всех своих 3х следователей по восьмисуточному допросу. Они сидели на стульях, приставленных у стены. За большим письменным столом сидел их начальник отделения какого-то спецотдела Фёдоров. Они все смотрели на него вопросительно, так как допрос он будет вести сам и покажет им, как сломить волю арестованного и получить подпись. Фёдоров встретил меня с полуехидной приветливостью, усадил в кресло за своим письменным столом. Сам сел на столе, напротив меня, так, что его ноги в сапогах охватили моё тело и кресло. Он смотрел мне прямо в глаза. Они были наглые, хитрые, злые, испытывающие, одним словом, отвратительные.
— Почему вы на меня не смотрите, NN, отчего опустили глаза?,- полуласково, со злой гримасой спросил Фёдоров.
Я действительно опустил глаза. Он был мне противен, мерзок. Его холёное самодовольное лицо и вид бравого царского штабскапитана внушали отвращение,
-NN,- продолжал Фёдоров,- Вы в продолжение своего сидения под арестом твердите одно и то же: «Повезите меня в ЦК. Пусть со мной поговорит член Политбюро, и тогда сделаю всё, что скажет партия». Ведь им некогда заниматься вами, они занимаются международными делами, а нам, острому мечу партии, поручено навести порядок в стране. Вы — старый коммунист, директор большого завода, должны это понять. Помогите нам очистить страну от вредителей, террористов и контрреволюционеров, которые свили гнёзда везде и всюду. Вам известно- мы это знаем- что в Наркомтяжпроме орудует одна из подпольных групп террористов и вредителей, возглавляемых Иваном Ивановичем Соболевым, а вы и другие — члены этой организации. Все они арестованы, сидят у нас, честно признались, а вы упорствуете. Зачем же так поступаете?

— Я отвечаю за себя,- ответил я, — и ни в каких контрреволюционных организациях я не состоял и не мог состоять. Я хорошо знаю всех людей и Соболева, о которых говорите, что они враги советской власти, и не думаю, чтобы они были врагами. Я их считал преданнейшими людьми.

— Но ведь мы знаем больше вас,- возразил Фёдоров,- кроме того, они сами признались, и все они указывают также на Вас.

— Но это ведь неправда и ложь, — сказал я.

-Вы себе хуже делаете, — отпарировал Фёдоров,- Если признаетесь и подпишете, что Вы и они состояли в одной подпольной группе, Вам будет наказание легче: 2-3 года ссылки, вернём семью. А там вновь будете гражданином и партия простит Вам грехи. Выбирайте между расстрелом и двухлетней ссылкой. Теперь слово за Вами. Но учтите, — грозно произнёс Фёдоров, — если не подпишете, уйдёшь в гроб контрреволюционером. Если враг не сдаётся, его уничтожают!,- закончил Фёдоров «вежливый» допрос, прибавив, что последняя фраза принадлежит Горькому.

Я молчал, долго молчал. За 10 месяцев ареста я не слышал вежливого обращения гэпэушников, своего имени и отчества и слова «Вы». «Что происходит?»,- раздумывал я. Молчал и он. Видимо, ему было стыдно перед подчинёнными следователями,что и у него ничего не получается с упрямым NN.

— Чего же молчите? Жду ответа!,- нервно, выбрызгнув слюну, процедил Фёдоров. 

Здесь я заговорил. Я сказал: «Хорошо. Я готов о себе написать всё, что мне прикажет партия, — если это в её интересах. Но при одном условии. Отвезите меня в Центральный Комитет. Если кто-либо из членов Политбюро скажет «NN, подпиши, так нужно», тогда я закрою глаза и подпишу. Утешением для меня будет то, что так надо партии.»

— А нам ты не веришь?,- со скрежетом прохрипел Фёдоров.

— Подпишу только в ЦК в присутствии члена Полит…» … и полилась кровь из носа и рта, падали зубы на брюки…я с остервенением крикнул «Не подпишу!» Меня увели обратно в лубянковский подвал. Потом — в Таганскую- новую для меня тюрьму — в одиночку.

Прерываю и пока заканчиваю описание трагедии страны и многих её лучших сыновей.

20 августа 1939 года меня освободили из Таганской тюрьмы, заявив: «У Вас ничего не было в прошлом враждебного, нет и сейчас, есть решение Вас освободить, и вернитесь, товарищ NN, на свою прежнюю работу». «Забудьте, что было», — услышал я на прощание. При вручении мне паспорта, тюремная администрация взяла с меня подписку, что буду молчать.

Н.С. Хрущёв и ХХ съезд партии не замолчали это грандиозное преступление перед советским народом!

Источник: lvoropaeva.livejournal.com

Добавить комментарий

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.