Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

«Умерших людей закапывали просто в снег»

23.12.2013

28 декабря — день памяти о массовой депортации калмыков, которых в 1943—1944 годах переселили в районы Сибири и Средней Азии. О том, как это было, — вспоминает Александра Настаева, которая в то время была еще ребенком.

 Депортация Калмыков

Детская память восприимчива, поэтому сохраняет многие детали. В детстве впечатления более яркие и полные, чем во взрослой жизни. Взрослый может забыть, что было вчера, но он помнитмногие детали из детства, которые “сопровождают” его всю оставшуюся жизнь. В преддверии скорбной даты – 28 декабря, страшные воспоминания все чаще будоражат, не давая покоя, тех, кто был выслан ребенком. Александра Федоровна Настаева – одна из них, а ее детские воспоминания – это ее восприятие мира в начале жизненного пути…

“Хар машин”, ”настоящие солдаты”

“К нам приехали “хар машин”, высокие, новые, с таким непривычным запахом. Мы, дети, около машин. У машин “настоящие солдаты с настоящими автоматами”. Дети карабкаются на машины, я даже до колеса не дотягивалась, высокие очень, зато свободно лазала под машиной.

Утро… Бабушка плачет. Зул оркчкч. Мама из перин, подушек вытряхивает перо в бочку. Мы – дети – плачем, хотим в туалет, нас не пускают, потом в сопровождении солдата выходим. Бабушка кое-как отстранила солдата. Мы сели, я помню, какое звездное морозное утро было. Затем нас собрали в школе, там топилась печка. Мы, дети, очень взволнованы, бегаем, наконец, с промокшей обувью уже стоим на печке. Обувь нагрелась, до того жжет ноги, опять крик, шум, мать опять занята нами.

Нас грузят в машины, сидим на своих узлах. Я помню этот запах машин, брезента. Кругом крик, плач, мольба, молитвы. Наши собаки, не доеные коровы около нас. Выезжаем. Из щелей крытой машины видна растянувшаяся цепь машин, нас сопровождают наши коровы, собаки. Сейчас жутко вспоминать эти отрывочные картины, но наша корова упала на лед, не может подняться. Бабушка молится, мать плачет. Долго-долго бежала наравне с машиной наша собака (рыжая, сухая, с подтянутым животом – называют их сейчас охотничьими) и только к вечеру отстала, застыла на краю дороги “свечкой”.

В дороге машины остановились, опять крик, шум – оставили на краю дороги умершую “Хар эмгн” – наша родственница. Все плачут, просят, чтоб их высадили, так же, как и “Хар эмгиг”, и завидуют ее доле, что она осталась у себя на земле.

Уже мы в поезде. Мы сидим в углу на своих же узлах. Женщины мучаются с туалетом, не могут оправиться среди своих же. На одной из незапланированных остановок (наверное, же) мы вышли из вагона, снег. Кругом бело. Мы бежим вдоль поезда, ищем место, где можно было бы без людских глаз сделать свое дело.

Я поднимаю глаза вверх и вижу: висят шивирлыки и босые (почему-то) оранжевые ноги торчат из-под прикрытия. Женщины в ужасе, крик, шум, все бегут в разные стороны. Я долго мучила мать, спрашивая ее: “Почему ноги оранжевые?”, “Почему они так лежат?”. Уже повзрослев, я поняла, что это была обычная платформа, куда сносили умерших и прикрывали их, а тут, видимо, какая-то часть открылась, а детскому взгляду все надо.

Не знаю, как спали мать с бабушкой, но мы, дети, спали у них на руках, очень трудно было просыпаться: на ресницах и вокруг рта образовывался лед. Трудно и больно было открывать глаза. Помню, как я выдирала эти сосульки и эту ужасную боль.

000001012401257
Настаевы Шура (во 2 классе) и Ваня.

Мы – предатели?

Уже приехали в Сибирь. Мы в бане. Помню, нас посадили в сани, и мы поехали. Очень лунная, светлая была ночь. Нас, видимо, “ждали”. Помню барачного типа дом, пол застлан соломой.

Мы, то есть каждая семья, постепенно заняли угол. Отгородились, кто, чем мог, и зажили. Помню, у мамы была юбка из немецкой плащевой палатки. Она показывала бабушке и говорила, что сельские женщины просят у нее. “Я отдам, – говорила она, – они говорят, что это нам дали немцы. Мы – предатели”.

Весна, плачут женщины, выгоняют их на перезахоронение. Умерших людей, наши [калмыки], видимо, закапывали просто в снег. Мы бежим посмотреть, что они делают, и вижу: труп оттаял, в глазницах лед. Над некоторыми трупами уже поработали вороны, собаки. Разодранные были.

Уже голодаем. На полях поспевает картофель, горох, пшеница. Я иду на “дело” с мамой. Женщины нападают на картофельное поле, быстро срывают ботву и выкапывают из земли какие-то клубни. В это время показывается объездчик (это что-то вроде сторожа). Все врассыпную… Если попадался объездчику, то он (объездчик) долго не думал, на коне догонял жертву и с размаху бил, стегал кнутом.

Помню, ходили к рыбакам. Подбирали, что они оставляли, чаще это были внутренности, промывали и готовили еду. Одну нашу тетю, Махалеева Бориса мать, рыбаки забили веслами (я видела это). Остался сын, наверное, мой ровесник, еле живого отправили в детский дом. Помню, я подхожу к нему, он сидит-лежит на завалинке, густые черные брови, в них вши, на лицо садятся мухи, он только тихо глаза закрывает.

Арест матери

Моя бабушка очень жалела моего брата Ивана, он меньше меня – очень болезненный, худенький, беленький, постоянно плачущий. Я особого к себе внимания от нее [бабушки] не имела и не ожидала. Трагедия наша детская началась летним днем. Сидели у огня на улице. Мама пекла лепешки. Как сейчас помню: уже пришли за ней, она вытащила из золы лепешки, обтерла, сдула с них золу и дала нам, и началась настоящая моя детская трагедия.

Какое-то время мы жили с бабушкой. Бабушка заболела, уже лежала, мой брат за ней, за ее спиной. Уж чем питались, как мы тянулись – не знаю. Но помню, мы, дети-калмыки, в сенцах у местных (так кисло пахнет борщом! Так вкусно!). Видимо, ходили, просили милостыню. Было очень тяжело. Я сразу осиротела: без родителей, “Хяямнь гидг кюн уга биля”. Только с братом. Почему-то я считала себя виноватой за нашу жизнь. Никаких известий о матери, и нельзя было о ней спрашивать. Это было слишком большим позором. “Зря не возьмут!” – говорили кругом. Я же знала свою мать как доброго, умного, дорогого человека. От обиды кричу, плачу, мне говорят: “Нельзя плакать. Накличешь беду на нее”. Я затихаю, затем тихо опять вою.

Уже в 1960-е годы я сделала запрос, разыскивая маму. Ответ пришел в 1993 г. Умерла в Восточно-Уральском лагере Свердловской области 26 октября 1946 г. Реабилитирована посмертно. Оказалось, что она была простой неграмотной колхозницей, не умела даже расписываться.

Очевидцы говорят, что она очень горевала за маленьким сыном, дочерью, и, чтобы раньше списали, они, женщины, толкли стекло и запивали. Начинались рези, кровь, некоторых, может быть, и списывали, но моя мать не вынесла.

Я – кормилица

Я бегу, ищу пропитание по задворкам. И – о чудо! Я нашла погибшего поросенка, один бок уже позеленел. Принесла бабушке, она рада, разделила его на несколько частей, и мы ели его еще несколько дней. И бабушка хвалит меня и своим родственникам говорит: “Никогда не думала “Yнюня hарас хот идх!” (“что с ее рук буду есть”). Обрадованная скупой бабушкиной похвалой, бегу на пожарище, нашла что-то обгоревшее. Бабушка сказала мне: “Нет уж, это я не смогу есть, ешь сама и кусочек дай Ване”. По всей вероятности, это было что-то из зверья (кошка или крыса).

Лунная ночь. Местные ребята играют в хоккей. Вместо шайбы у них хорошая картошка. Вот мы, дети-калмыки, стоим и ждем, когда они закончат играть. Кончив играть, так сильно бьют по шайбе. Шайба летит в сугроб и мы, голодные дети, кидаемся в сугроб за ней. Помню холод, который пронизывает тебя до плеч колючками, когда ты роешься в сугробе в поисках картошки.

Уже бабушка постельная, тихо достает из-под подушки кусочек лепешки и дает кусочек Ване и мне. А может быть, она от голода и умерла!?

Едем хоронить. Мы сидим втроем в бричке (ее младшая дочь с нами). Едем по просеке, кажется мне, что лес расступается, и мы едем куда-то далеко-далеко.

Детский дом

 Нас оформляют в детский дом. Везут нас на санях. Я еду радостная (когда б еще можно было бы так почетно проехаться!). Я кажусь себе такой нарядной! На голове моей марля. Ветер сбивает ее, а мне кажется, что это так красиво, хочу, чтоб кто-то удивился, да тут лес кругом, ни души, и никто не поразился моему наряду.

В детском доме или детском приемнике стою перед столом, где сидят две женщины, узнают наши фамилию, имя, отчество, год рождения. Переглядываясь, смеясь, они, оказывается, назвали меня – Настаева Александра Федоровна, родилась я 7 августа 1937 г., а мой брат Иван Федорович – 7 августа 1939 г. Так и идем по жизни с этими датами, с этими именами.

Детский дом – это особое общество обездоленных, но в то же время с внутренним крепким стержнем детей. Какой бы я не была заброшенной, забытой всеми, но всегда я хотела знать, что мы будем живы, что мы будем вместе, что будем жить хорошо, даже представляли себе дом с окнами и занавесками и обязательно со сладким чаем. Все детские годы мы были вместе с братом в одном детском доме, не разрешали нас разлучать.

Бродим в поисках пищи (чего-нибудь поесть). Забрели мы далеко в болото. О, счастье! Мы нашли утиную кладку, 19 яиц! Все это мы несем домой (в детский дом). Нас отвели на кухню, сварили яйца, вынесли на крыльцо. И вот мы сидим, едим яйца, кругом нас голодные глаза, мы уже не можем есть, но и поделиться не можем. Забор высокий, да и нельзя. Поев эти яйца, мы вдвоем до сих пор не едим их, может быть, одно-два в год.

Постоянный голод. И рядом ноющий рахитичный братишка. С обеда я должна обязательно что-то вынести брату. Рядом стоят воспитатели и следят, чтоб все съедали за столом. У меня была курточка-кофточка с кармашками на груди. Я в кармашек выплевывала кусочки картошки, горох, что попадалось в еде потверже и выносила ему [брату], а он стоит и орет, его оттаскивают.

Ранней весной собирали в поле замерзший картофель и сдавали на кухню. На обед мы приносили крапиву, щавель, что соберем на улице, и это было добавлением к еде. Собирали и пили березовый сок. Из бересты делали “ладошку” и привязывали к березе, повесишь на три-четыре березы, потом ходишь, собираешь и пьешь.

Учеба

 Начали учиться. Писали на газетных листах. Карандаши мы сами готовили: обжигали веточки и этим угольком писали.

— Какая радость! Появились первые тетради (настоящие), первые карандаши. Карандаши самые простые, белые, без краски. Как они вкусно пахли! Карандаш делился пополам, и свою часть бережешь, как хлеб.

Видимо, прошли азбуку. Пришли первые детские книжки. И я сижу на подоконнике и читаю, читаю честно, буквы выговариваю, составляю слова. Устав, видимо, я обращаю внимание на воспитателя, она учит читать, ругает за баловство. И вдруг я слышу, что она ставит меня в пример другим. О, радость! О, счастье! Меня похвалили. Теперь я читаю, ничего не понимая, зато громко. Измучившись, я выдержала, пока она меня не позвала к себе, и похвалила. Только помнила одно: “Сам Топтыгин – Генерал едет на берлогу”. Я искала это произведение, и только где-то в средних классах нашла. Это был “Генерал Топтыгин” Н. Некрасова.

Нам на праздники 1 мая, 7 ноября, на Новый год устраивали дни рождения, и если ты учился хорошо, то у тебя в году 3-4 дня рождения. Ура! Это и внимание, и подарки (кулечки со сладостями). Это был хороший стимул к учебе. Мы всегда были именинниками.

Очевидно, было плохо с одеждой. Мы нашли синий материал (трикотаж), что – неважно, главное, мы первые увидели. Бежим с этим бесценным грузом к ручью. Стираем, вытряхиваем всю грязь с песком, илом, полощем и полощем, сушим и подгоняем для меня штаны. Эти штаны были прекрасной одеждой, карманами, вещевой сумкой. В нужный момент тонко-тонко подворачивалось и получалось прекрасное нижнее белье.

Очень в большой цене были у нас иголки. Берегли мы ее [иголку]. Нитки выпаривались, выдергивались из чего угодно. Могли подшить, подогнать на себя любую одежду. Мы сидим с Ваней на крылечке, Ваня капризничает, просит иголку. Играя, рассматривая ее, он уронил ее. В ужасе мы кидаемся вниз, ищем и не находим. Подходит наш командир Рудик Миллер. Узнав, в чем дело, он включается в поиски, но с условием: “Если найду, то ты, Настаева, даешь мне 8 пайков хлеба”. Я согласна. Он нашел. Мы два дня голодали, отдав весь хлеб. Как трудно было не съесть его [хлеб], а еще трудней вынести и передать.

Друзья

За годы, проведенные в детских домах, я познакомилась с детьми разных национальностей, в том числе с чеченцами. В 4-5 классах в Ошском детском доме Киргизской ССР мы воспитывались с Саидом Алиевым, Зезик Алаевой. Учились, жили в одном детском доме. Временами мы ходили к их родным. Чеченцы строили свое жилище сами, прямо к горе прилипало их строение. Внутри чистота, с улицы “дом” просто вычищен, а двор – руками мокрыми выглаживали. Было очень чисто, аккуратно. А какая была вкуснятина! Это кукурузные лепешки и кислое молоко, в карманы они давали сушеный творог (я сейчас так думаю). Спасибо им. Они держали коз, мы иногда их пригоняли, если они шли на фисташковые посадки.

Не помню, чтоб они обидели, хотя бы словом. Я всегда была под защитой и никого и ничего не боялась. Я это помню всегда и говорю об этом своим детям, близким.

Клятва на всю жизнь

Мы прошли все этапы взросления: были октябрятами, пионерами. Я помню себя председателем дружины. В комсомол нас приняли без подготовки, по сталинскому наказу, это после смерти И. В. Сталина. Всех наиболее преданных (кто хорошо учится, общественников) повели в горком комсомола и там, заливаясь слезами, обе стороны (мы и принимающие нас) клялись быть верными делу В. И. Ленина и И. В. Сталина.

И клятва была, думаю, выдержана. Мы оба (я и брат) были коммунистами, организаторами. С большими перебоями мы кончаем по 7 классов. Брат окончил Фрунзенский индустриальный техникум. Я – Фрунзенское педучилище.

После окончания педучилища я переехала в Элисту, брат заканчивал годом позже, отработав после окончания 2 года. Ваня женился. Жизнь устроилась у него там [в Киргизии]. Я окончила Ставропольский пединститут и стала работать в Элисте, и так я доработала до пенсии. У меня двое детей, двое внуков. Ваня закончил заочно Высшую партийную школу, Киргизский государственный университет (специальность “история”). Работал в комсомоле, горкоме партии, сейчас на пенсии. Есть сын и три внука”.

Александра Федоровна – одна из тысяч детей того времени, однако каждый человек, переживший депортацию, это отдельная драма, о которой можно говорить бесконечно. Устные истории детей той поры – поистине ценнейший источник, который раскрывает многие стороны жизни отдельного человека и позволяет по-новому взглянуть на историю депортации нашего народа в целом. Они повествуют о повседневной жизни людей, мироощущении, личном восприятии, которые не встретишь в сухих материалах официальной документации. Мы записываем эти рассказы, но сколько еще предстоит записать…

Людмила ОКОНОВА, кандидат исторических наук,  Евгений БЕМБЕЕВ, кандидат филологических наук

Добавить комментарий

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.