Лагерные псалмы, игрушки для НКВД и метео-чертик: евреи в ГУЛАГе

Как сталинские репрессии меняли судьбы советских евреев и как заключенные в лагерях сохраняли свою национальную идентичность.

Террор был неотъемлемой частью советского режима с самого начала его установления, но сталинская карательная система выделя­ется на этом фоне масштабом репрессий — и не только Большой террор 1937–1938 го­дов, но и весь период существования ГУЛАГа. Эта аббревиатура появляется в официальном делопроизводстве в 1930 году, когда статус еще небольшого Управления исправительно-трудовых лагерей с аппаратом из 80 человек был повышен до Главного управления. Фактически с этого момента начинается институцио­нальное станов­ление ГУЛАГа, которое достигнет своего апогея во второй половине 1940-х — начале 1950-х годов и завершится со смертью Сталина. В 1956 го­ду Главное управле­ние лагерей будет пере­именовано в Главное управление исправи­тельно-трудовых колоний, а в 1960 году — ликвидировано. За 27 лет существо­вания ГУЛАГа через лагеря, колонии и тюрьмы прошло около 20 миллионов человек. Всего с 1930 по 1956 год к лишению свободы было пригово­рено 20 839 633 человека, из них около пяти миллионов человек — за так называемые контрреволюцион­ные преступления.

Сколько евреев прошло через ГУЛАГ?

Точное количество евреев, прошедших через советские лагеря, неизвестно. Статистика о численности и национальном составе заключенных ГУЛАГа показывает, что в разные годы количество заключенных еврейской националь­ности варьировалось от 9530 до 31 132 человек, но эта цифра никогда не превы­шала 3 % от общего количества. Тем не менее несправедливо утверждать, будто советских евреев репрес­сии не коснулись. Евреи, как и многие советские гражда­не, особенно пострадали в период Большого террора 1937–1938 годов, когда чуть более чем за год были арестованы около 1,6 миллиона советских граждан, 680 тысяч из них — расстреляны.

Наибольшее количество еврейских заклю­ченных за все годы существования ГУЛАГа пришлось на 1941 год, когда в советских лагерях находилось 31 132 «лица еврейской национальности». Этот высокий показатель прежде всего можно объяснить двумя факто­рами. Во-первых, к 1941 году из-за раздела Польши, присоединения прибалтийских государств и притока беженцев из стран, оккупированных Германией, СССР стал страной с самым большим еврейским населением в мире. Во-вторых, советизация присоединенных территорий сопровожда­лась массовыми чистками, депортациями и масштаб­ными ареста­ми. Из 106 140 аресто­ванных в западных областях Белоруссии и Украины за 1939–1941 годы более чет­верти — 23 590 человек — были евреями.

Однако важно уточнить, что аресты были связаны не с национальной принад­леж­ностью, а скорее с социальным и полити­ческим прошлым людей. На при­соеди­ненных территориях евреи, будучи преимуще­ственно городскими жите­лями, вели актив­ную торговую и предпринимательскую деятельность, предосудительную с точки зрения советских властей, и активно участвовали в политической жизни страны. Как отмечает историк Олег Будницкий, «власть не отделяла эллинов от иудеев, и в этом смысле евреи, бесспорно, получили полное равенство в бесправии».

К показателю 1941 года общая численность еврейских заключенных по всему Советском Союзу приблизится только в 1951 году — в разгар кампании по борьбе с космополи­тизмом, суда над членами Еврейского антифашистского комитета  и «дела врачей» , — когда в лагерях ГУЛАГа окажется 25 425 евреев.

Национальный вопрос в ГУЛАГе

Как ни странно, национальность не опре­деляла положения заключенного в лагере. Бывший заключенный и один из основате­лей правозащитного общества «Мемориал» Марлен Кораллов вспоминает:

«Проверяя себя, насколько я русский и насколько еврей, догадываюсь, что прежде всего я — зэк. <…> Структура уголовного мира существует по Марк­су. Там нет националь­ного вопроса. По той причине, что есть эксплуататоры и эксплуатируемые. Классовый принцип в уголовном мире раньше был важнее, чем национальный».

Евреи, как и другие советские заключенные, выполняли в ГУЛАГе самую раз­ную работу — трудились на шахтах, рудниках и стройках. Были среди них и уголовники-рецидивисты, успешно уклонявшиеся от работы. Так, например, бывший заключенный ГУЛАГа Липа Фишер, арестованный в 1941 году при попытке нелегально перейти советско-иранскую границу, вспоминает свое столкновение со старостой уголовников — евреем по фамилии Бухман:

«Друзья называли его „жид“. Это не было оскорблением, наоборот, Бухман был доволен кличкой, благодаря которой он как бы стал царем уголовников. Слово „жид“ произносилось ими с уважением и даже с какой-то дозой обожания.
     Бухман был рецидивистом и насчитывал в своей карьере несколько грабежей. Он был хорошо сложен, среднего роста, с симпатич­ным лицом и врожденной интеллигент­ностью. Возможно, что эта интел­лигент­ность была причиной того, что он стал „королем блатных“ („блат­ными“ называли уголовников) и его слово для них было законом.
     В „режимке“  находились преступники разных национальностей, среди которых был татарин, осужденный за убийство. Этого бандита боялись все, даже надзиратели, он мог без всякой причины избивать других заключенных. Но было достаточно одного слова, а то и взгляда Бухмана, чтобы этот убийца моментально успокоился.
     Помню как сейчас: Бухман, спустив ноги, сидел на верхних нарах и наблюдал, как один из молодых уголовников пытался меня избить, требуя хлеб. „Отпусти его!“ — спокойно, без раздражения произнес Бухман. И странно — слова его подействовали мгновенно. Разбуше­вавшийся уголовник, скрипя зубами, опустил полено, которое было у него в руках, и стоял явно принижен­ный. Обратившись ко мне, Бухман сказал: „Иди ко мне, браток, не бойся“.
     С тех пор он меня всегда называл „браток“, и никто из бандитов больше не придирался ко мне.
     Бухман почти не ходил на работу с брига­дой. Несмотря на это, он пи­тался лучше других, хотя в „режимке“ пища была хуже, чем в зоне. Он был одет лучше других. Разу­меется, в основном он устраи­вался за счет того, что организовывал сам. Но надо признать, что он честно заботился также и о своих товарищах».

Хотя национальность не играла определяю­щей роли в советской исправи­тельно-трудовой системе, это вовсе не означает, что заключенные в лагере теряли свою нацио­нальную идентичность. В частности, это касалось евреев из Прибалтики и Польши — территорий, присоединенных СССР в нача­ле Второй мировой войны. По крайней мере, те евреи, которые стремились соблюдать религиозные традиции, отмечать праздники и вооб­ще сохранять связь с еврейской культурой, хотя и с трудом, но все-таки имели возможность это делать даже в условиях лагеря.

Бывший заключенный Абрам Дасковский, отбывавший наказание в Тайшетлаге , вспоминает о погибшем заключенном-раввине, которого удалось похоронить по традиционному еврейскому обряду:

«…В лагере приходил ко мне беседовать харьковский раввин Лев. Он был очень образован. В условиях лагеря старик старался сохранить обычаи и законы Торы. Раввин был очень приятен и интересен в собе­седовании. Он рассказал нам многое из того, чем богата мудрость Талмуда. И вот как-то ко мне пришли мои друзья-женщины, когда у меня сидел Лев. Я стал их знакомить, но Лев им руки не подал. Создалась нелов­кость. Но после объяснения, что закон запрещает ему близкое общение с чужими женщинами, все прониклись к нему особым уважением.
     Со Львом произошло несчастье: гуляя по полотну железной дороги, он упал и умер от разрыва сердца. В лагерных условиях это был един­ственный покойник, которого начальство разрешило хоронить по обы­чаю его веры. Почти половина лагеря вышла из зоны и далеко прово­дила сани, в которых увозили на кладбище раввина».

Григорий Прейгерзон с женой и дочерьми. 1930-е годы
Wikimedia Commons

Каждый находил свой способ выживания в лагере. Некоторым «сохранить себя», как писал бывший заключенный Григорий (Цви-Гирш) Прейгерзон, помогали песни. Прейгерзон был специалистом по горному делу и литера­тором, писавшим на иврите. В 1920-30-е годы он публиковал свои произ­ведения в литературных журналах США, Великобритании, Палестины. В 1949 году Прейгерзона арестовали и осудили на десять лет лагерей. Благодаря своей специальности он попал в научно-исследовательское бюро тюремного типа, или шарашку , где занимался обогащением угля. Но про­изошло это не сразу, первые месяцы своего срока доцент Горной академии чистил территорию лагеря, возил на тачке песок и в результате получил инвалидность на каменоломне. В своих мемуарах он вспоминал, что выжить ему помогли еврейские песни:

«Что было моей утренней молитвой? Я пел еврейские песни, пел их на иврите или напевал мотивы без слов. Все годы в лагере я собирал и запоминал песни на иврите. Многие я знал еще с детства, но здесь я не пропускал ничего. <…> Таким образом, в течение моего пребывания в лагере я периодически обновлял свой „репертуар“. Отдельно у меня были песни для субботы. В Воркуте Шенкару удалось достать молитвен­ник — сидур, и в течение нескольких дней я выучил Песню Песен (Шир ха-Ширим). Шенкар научил меня многим псалмам, которые (особенно псалом „Восхождение“) я использовал в своих молитвах. Молитвы и прогулки очищали и освежали душу, а также придавали силы, чтобы не опуститься и сохранить себя…»

Солагерник Прейгерзона, Мордехай Шенкар, был раввином из религиозной хасидской семьи . После окончания Второй мировой войны он участвовал в организации неле­гального выезда любавических хасидов из СССР в Польшу. В 1951 году Шенкар был арестован (уже не в первый раз) по обвине­нию в сио­нистской деятельности и осужден на шесть лет заключения на Воркуте. Прейгерзон вспоминал:

«[В лагере] Шенкар молился три раза в день (хотя и без талита и тфи­лина ), отмечал все праздники, исправно постился все дни постов и, самое главное, в лагере ел только кошерную пищу. Все это дости­галось героическими усилиями в наших условиях, но реб Шенкар был непре­клонен. Вот почему, хоть и был он замечательным работ­ником, его переводили с места на место. Почти все годы он работал бухгалте­ром на шахте или в лаге­ре. Он вся­чески избегал работать в субботу, причем делал это так, чтобы рабо­тающие с ним не обратили на это внимание. Часами он просиживал за своим рабочим столом, смотрел в бумаги, перекидывал косточки на счетах, но в суб­боту не писал. Он только проверял цифры».

В некоторых лагерях среди польских евреев, попавших в ГУЛАГ в годы Второй мировой войны, возникала своя этническая общность. Уже упоминавшийся Липа Фишер вспоми­нает «маму Рахиль» — польскую еврейку, работавшую на кухне и опекавшую вновь прибывших земляков, рискуя своей привилеги­рованной должностью:

«Она принесла котелок с кашей и чуть соли. Она дала это Якову и про­сила поделиться с товарищами. Это был геройский поступок с ее сторо­ны. Ведь получить работу на кухне для арестанта было вершиной счастья. <…> Если бы ее „застукали“, то не только бы выгнали с кухни, но вдобавок посадили бы в карцер».

В смешанных лагерях ГУЛАГа мужские зоны соседствовали с женскими. Заклю­ченные могли пересекаться на работах, и между ними могли завязаться любовные отноше­ния, несмотря на формальный запрет мужчинам посещать женские бараки. Уличенных в любовной связи в наказание могли отправить на общие работы. Липа Фишер вспоминает одну такую историю любви, возникшей между евреем и немкой, которых тоже опекала «мама Рахиль»:

«Величайшую пользу от кухни имел наш дневальный Яков Шлетер. <…>
     Поварихой была немка по имени Гертруда Венцель. В лагере она слыла красавицей: стройная, с темно-рыжими волосами и добрыми зеле­ными глазами, примерно 30–35 лет. В ней чувствовалась интелли­гентность и хорошее воспитание. Она была женой пастора немцев Поволжья, и, как известно, сразу после начала советско-немецкой войны всех немцев, живших в течение поколений в окрестностях Волги, сослали в Сибирь. <…>
     Его приговорили к смертной казни и расстреляли. Гертруде, которая работала учительницей, дали „только“ 10 лет.
     В ту ночь, когда Яков появился на кухне впервые, их взгляды встре­тились… Яков был красивый здоровый парень лет тридцати. Этот слу­чайный визит был началом любви с первого взгляда у обоих. В качестве дневального Яков имел возможность часто появляться на кухне. Гертру­да приглашала его помочь в тяжелых работах. Добрая „мама Рахиль“ притворялась, что не видит мимолетного поцелуя и даже того, что они время от времени исчезают в каморке, находившейся возле кухни».

Творчество в ГУЛАГе

Даже в тяжелейших бытовых условиях заключенные находили время и воз­можность для увлечений и творчества. Женщины чаще всего занимались вышивкой по канве, мужчины лепили фигурки из необожженной глины.

Пепельница, подаренная Любови Закиной. 1951 год
© Еврейский музей и центр толерантности

Эти вышивки и пепельница в форме собачки попали в коллекцию Еврейского музея от Любови Шлёмовны Закиной. С приходом советской власти ее семья оказа­лась в катего­рии так называемых лишенцев , что во мно­гом предопре­делило ее судьбу. Лишенцы не имели права участвовать в выборах, не могли получить высшее образование, им тяжело было устроиться на работу, при этом они были лишены пособия по безработице и пенсии. Будучи дочерью лишенца, Любовь Закина после долгих поисков работы смогла устро­иться в юридиче­скую консультацию в Москве. В 1949 году ее арестовали и отправили в лагерь в Ульяновской области.

Пепельницу ей подарил другой заключен­ный. Были ли какие-либо отношения между ним и Любовью Закиной, неизвестно. В 1953 году она была освобождена и уехала, но пепельницу бережно хранила всю жизнь.

Борис Крейцер. Папка с эскизами «Токарные игрушки». 1942 год
© Музей истории ГУЛАГа / ГМИГ КП-2754

Художник Борис Крейцер был выдающимся книжным иллюстратором, архитектором, плакатистом, работы которого сейчас хранят­ся в Третьяковской галерее и Русском музее. Контакты с зарубежными коллегами и соседство по коммунальной квартире с японскими специалистами сделали художника объектом внимания НКВД. В 1938 году по сфабрикованному делу его приго­ворили к расстрелу как «немецкого шпиона». В обвинительном заключении Крейцера записали немцем и «резидентом японо-германского центра». По воспомина­ниям художника, перед расстрелом у него стали выяснять «установочные данные»: фамилию, имя, отчество, год рождения, место рождения, национальность… Инструк­ция в предписании на расстрел гласила: «При получении осужденных необходимо тщательно опросить каждого из них с целью сверки установочных данных». В случае расхождений в данных началь­ник тюрьмы не имел права выдавать, а комендант — принимать заключенного для расстрела. Когда выяснилось, что Крейцер не немец, а еврей, родился в России, а не в Германии, его «отставили от операции». Так, парадок­саль­ным образом еврейская национальность спасла Крейцеру жизнь. Но Крейцер все равно получил восемь лет лагерей: его обвинили в шпионаже в пользу Японии. Отбывая срок в Республике Коми, художник получил заказ от НКВД на серию эскизов токарных игрушек. Были ли когда-то произведены игрушки по этим эскизам, играли ли в них советские дети — неизвестно.

После двадцати лет в заклю­чении, в 1956 го­ду, Крейцер вернулся в Ленинград. Он был полностью реаби­литирован, но до конца жизни так и не смог опра­виться от пережи­того ужаса. Когда неожиданно звонил телефон, он вздрагивал: «Это за мной».

Многие заключенные, оторванные от семей и не имевшие реальной связи с родными, писали им в надежде, что они прочтут эти послания в будущем. Ольга Раницкая (Раниц­кая — псевдоним, по отцу она Рабинович) была аресто­вана в 1937 году по обвинению в том, что «она, являясь польским шпионом, проводила разведыва­тельную работу в пользу Польши, вербуя для этой цели отдельных лиц, антисоветски настроенных, проживаю­щих на территории СССР». Наказание отбывала в Карлаге , где работала на метеостанции.

Для своего сына она придумала карикатур­ный журнал о приключениях героя метео-чертика — «Труды и дни», который ежеднев­но вела с 1941 по 1943 год. В 1943 году Раниц­кая получила известие о том, что ее 15-лет­ний сын пове­сился, не выдержав издева­тельств одноклассников. После этого записи в книжечке обрываются.  

Back to site top