Историческая память: XX век

Государственный террор и политические репрессии в СССР

«Найти бы того, кто на меня донес! Но нет его. Расстреляли…»

04.02.2019

Агентство новостей ТВ2 вместе с музеем «Следственная тюрьма НКВД» начинает новый проект — «ХХ век. Очевидцы». За почти 30 лет работы мемориального музея в его архиве накопилось огромное количество документальных и устных свидетельств об ушедшей вместе с ХХ веком эпохе — около 100 видеоинтервью, 300 рукописей, более 700 аудиозаписей. Многие из этих материалов не расшифрованы и не переведены в электронный текст, а значит, недоступны для поиска в интернете. Группа волонтеров, в числе которых оказались и журналисты ТВ2, решила помочь музею справиться с этой задачей, а заодно и публиковать на сайте Агентства новостей наиболее интересные воспоминания.

Захар Авдюшин
Захар Авдюшин

Одно из первых интервью для музейного архива Василий Ханевич записал в 1990 году с Захаром Авдюшиным. Разговор с 79-летним узником ГУЛАГа занял тогда несколько часов и аудиокассет. Спустя 29 лет мы предлагаем вашему вниманию историю парня, который пережил и плен отца в Первую мировую, и казаков в хате в Гражданскую, и голод 30-х, и ГУЛАГ в 40-х. Бесхитростный рассказ «очевидца века» с небольшими купюрами мы публикуем от первого лица.

Авдюшин Захар Сергеевич:

Родился 5 сентября 1911 года. Отец в 1914 году был на фронте. Попал в плен. Хорошо помню, как мать все бегала: «Нужно послать сухари ему туда, в Германию!» — чтоб он смог приехать, потому что немцы не давали им для этого питания. Вернулся отец только в 1921 году, мне было уже 10 лет.

Хорошо помню революцию — я же бегал там, где, например, Деникин проходил. Казаки ездили с такими длинными пиками — помню, как гусыню один насадил на пику и высоко поднял. Дед и бабка из нашей хаты ушли, ее заняли казаки.

В 1927 году я определился в профтехшколу — это недалеко от Севска (Брянская область, прим.), километров 20. В 1930 году мою мать положили в больницу, отец с Маринкой дома. Я говорю: «Я домой приду». А он говорит: «Нам с Маринкой нечего есть!». И меня спасали в детской колонии, я к ним ходил — они меня подкармливали.

Один выход — ехать в Москву, работать, спастись от голода. Уехал я туда с Иосифом Зайцевым, беспризорником — зайцами! На вокзале ночевали. А Иосиф, хоть и беспризорник, но был грамотный.

Мы решили обратиться к Крупской, в Министерство просвещения. Он такой пронырливый был, как-то пробрался к ней в кабинет, охраны там никакой не было. И она дала распоряжение в бухгалтерию, ему выписали деньги, не помню уже, сколько. Он со мной, конечно, поделился.

Я ходил по заводам, хотел работать токарем — везде «не требуется», «не требуется». На Неглинной в Москве была биржа труда, я пошел туда, а Зайцев отказался — поеду я, говорит, обратно.

 

Сразу на рабфак пойти, на стипендию, мне не дали — надо, говорят, сначала поработать. Но я показал направление, что я уже был на заводе «Динамо», и мне дали работу. В две смены работал. Поступил на вечерний рабфак, через год перевели меня на дневное. В 1933 году рабфак я закончил, и меня оставляли на экономическом факультете. Но это сейчас экономист — престижно, а тогда все больше к технике тянулись. И поступаю я в Горный институт, взрывной факультет (потом переименовали в шахтостроительный). Дали там мне прекрасное общежитие, недалеко от еврейского кладбища.

Тогда в Москве строился метрополитен. Мне сказали: «Ты — комсомолец!». И послали на строительство метро — добровольцев-то особо не было. Я попал на кессонную шахту во дворе старого университета (кессон — конструкция для образования под водой или в водонасыщенном грунте рабочей камеры без воды — прим.). Как раз тогда на Лубянке, на станции Дзержинского погибла целая смена, отравление какое-то было. Потом перевели меня в управление по укреплению фундаментов.

Строительство первой очереди московского метрополитена, между 1932 и 1934 гг.
Строительство первой очереди московского метрополитена, между 1932 и 1934 гг. Фото: с сайта wikipedia.org

 

Позже забрали в армию, после армии поступил в зоотехнический институт. В 1937 году я работал на витаминном заводе, помощником механика, много ездил по командировкам.

Ни в каких там группах я не состоял, знакомых «таких» не имел или каких-то там «убеждений», водкой не увлекался. Мне бы институт закончить, жизнь неустойчивая была. Помню, стоял я как-то на мосту, смотрел на Кремль — звезды там светятся… и плакал. Думал, вот, там же люди хорошо живут, счастливые… но Москва не верит слезам.

Москва, 1930-е
Москва, 1930-е Фото: с сайта wikipedia.org

К 1941 году я уже был женат, жили мы у тещи Прасковьи Федоровны. Мой отец работал на том же заводе, что и я, столяром. И вот воскресенье. Зовут на кухню — а там этот «грибок», тарелка-радио: «Слушайте, слушайте, будет важное правительственное сообщение! На нас напала фашистская Германия…» Я сразу поехал на завод, мы там фонарь наш заводской затемняли…

А в понедельник ночью в небе — гудение самолетов. Люди в панике, кто в чем, с детьми, повыбегали из дома. И тут же милиция: «Ложная тревога, назад, назад!».

Понедельник я на заводе отработал, во вторник приехал на новую площадку неподалеку. Собирались строить новые здания завода. Стоят директор Кутузов с главным инженером Рыкиным — обсуждают, куда убрать емкости со спиртом, ведь в случае чего может быть взрыв. И подходит начальник отдела кадров: «Вы извините, что я вам тут мешаю, я пришел за Захар Сергеичем».

Меня требуют на проходную. Приходим. Стоит машинка, «эмка». Два парня молодых. «Ну садись, поедем». «Куда?». «Ты арестован».

Приезжаем домой. Зоя моя: «Что это ты так рано приехал?». А я прохожу молча на кухню, эти два парня за мной вслед. Они говорят: «Руки вверх!». Обыскали. Бутылек нашли: «О, тут что-то не по-нашему написано!». Я говорю: «Это рецепт, ребенку от кашля». Один другому: «Ну, на всякий случай возьми его».

Они пригласили понятых — бабку-соседку. Она спрашивает: «За что вы его арестовали? Сукины сыны, только и знаете, что арестовываете! За что вы мужика? Только-только начал выбиваться, они ж бедно живут!».

А мы и правда выживали благодаря тому, что Зойкина мать работала на мясокомбинате и иногда кости всякие домой приносила, их и варили. А парни говорят: «Мы посланные люди, нам поручили, и мы его доставим, куда положено».

Москва, 1941 год, противотанковый еж
Москва, 1941 год, противотанковый еж Фото: с сайта wikipedia.org

Увезли меня — сейчас это Мясницкая называется — и направо, там КГБ (в 1941 — НКВД, прим.). Железная дверь. А там — машин, машин… и в каждой машине суслик, как я, сидит. Заходим. Сидит солдафон: «Фамилия?!». И в бокс меня, а там сесть негде. Стоял я там порядочно. Потом приходят, напротив двери открылись — а там зал небольшой. Плащ взяли, ремень, подошвы рванули, чтоб никаких гвоздей не было, часы у меня сняли. «Получишь когда-нибудь!». Ну и в камеру, квадратов 18. Камера набитая.

Сел на полу около деда одного. Он мне: «Ну что прижурился-то?» «А что не прижуриться. Взяли меня с завода — за что забрали…» «Ааа, ну так ты не теряйся, верь в себя, держись! А то сдохнешь. Я строил Беломорканал! Главным врачом был там в поликлинике. Меня там даже наградили. А вот теперь обратно. Так что и ты попал. Невиновен? На-а-йдут какую-нибудь вину!»

Там были дней пять. Дают пайки хлеба — а его там целый угол, потому что не лезет, ну не хочу я есть. А дед мне: «Ешь ты, ешь». Никто не ест, все переживают…

Здание ОГПУ-НКВД-КГБ СССР на Лубянке
Здание ОГПУ-НКВД-КГБ СССР на Лубянке Фото: с сайта wikipedia.org

Оттуда повезли меня этапом в Омск. Там в тюрьме народу много было. Лечь — только боком. Тесно. Вызывает каждого следователь. Возвращается человек весь избитый. А меня не вызывают и не вызывают. И на меня уже косятся — мол, стукач к нам подосланный сидит тут.

Я дрался даже там: «Какой это я вам стукач?!» «А вот мы тут сидим, рассуждаем. А тебя вызовут, и ты все там расскажешь».

Наконец, меня вызывают. Привезли в МВД. Как сейчас помню, следователь Краснов. Кабинет, стол, окно. У меня еще мысль была — кинуться в окно, шарахнуть стекло и разбиться к чертовой матери, чтоб не мучиться. Разные же приходят мысли…

«Ну, говорить будем?». Я стою в углу: «О чем?». «Признавайся, что ты там антисоветские речи произносил?» «Ничего я не произносил. Я жил так, как ты вот живешь, так и я».

Уже утро. Заходит еще один, козыряет: «Ну что, признается?» «Да нет». «Ну что ж, он еще у нас рыбку будет ловить». А я всю ночь стоял, выдохся, говорю: «Вы фашисты! Там люди Родину защищают, а вы тут человека посадили ни за что! Вам на фронт нужно, а вы здесь сидите!» «Но-но-но, а то рыбку ловить будешь!» Следователь давай отпрашиваться в буфет, а тот, второй, ему: «Давай, где его дело? Так… ну а где еще, еще?» «Да нету ничего больше». Он мне: «Ну-ка, иди сюда, Авдюшин». Я иду, руки дрожат. «Да ты опусти руки-то». Я сажусь.

Слушай, нет у тебя ничего серьезного. Придет следователь, ты все заполнишь, и отошлем тебя. Тебя будет судить тройка. Тебя же в Москве арестовали? Думаю, что поскольку у тебя образование все-таки есть, лет 5-8 тебе дадут. А освободить мы тебя не имеем права.

Заполнил анкету, как мне сказали. «Нет», «нет», «нет», «не знаю»… Потом вернули меня в тюрьму. А я чистый, не избитый. И меня начинают преследовать, что я подсадная утка. Чуть ли не мордобой. Я говорю: «Ну как я могу вам доказать, в конце концов? Меня же все равно не выпустят». Проходит месяц. Вызывают меня. «Вон, глядите, пошел докладаться!» Я говорю: «Сволочи вы, гады! Может среди вас кто-то и есть, только не я!».

Заводят в комнату, там сидит украинец. «Во, восемь рокiв тебе дали!». В общем, привезли меня этапом в Асино. Наверное, если б меня высадили в томской тюрьме, то расстреляли бы. У нас же тут произвол творился… А в Асино нас привезли человека четыре.

Заключенные Томасинлага. Асино, 1951 год
Заключенные Томасинлага. Асино, 1951 год Фото: с сайта nkvd.tomsk.ru

Лагерь стоял, как называли, в малярийном месте — грязь, болото. Бараков было сначала пять (один из них женский) — сплошные, «повальные». А потом тесно стало, сделали еще два, уже с нарами. Баня была. Было три лагпункта — самый дальний, где перевалкомбинат, там лес выгружали. Второй ближе, там транспортер стоял, где тоже лес выгружали, и третий, недалеко от электростанции, где грузили лес на вагоны и отправляли по железной дороге.

Большинство народу в лагере сидело по 58-й статье, политические. Сроки — 10 лет и ниже. «Больших» людей не было, обычные все. Был, правда, один поляк, который рассказывал, что он работал в Коминтерне.

Уголовные заключенные были в отдельном бараке усиленного режима. Жулье, ворье. И на лесозавод их отдельно возили под усиленной охраной — собаки, автоматы. Потому что на них, конечно, надежды такой не было. А вообще, отношение было к нам нормальным.

Руководство Томасинлага, с. Асино, 1940-е
Руководство Томасинлага, с. Асино, 1940-е Фото: с сайта nkvd.tomsk.ru

В Асино я был на общих работах, со шпалами возился. Потом слабый стал, не годный к погрузке всякой, перевели меня в ширпотреб мастером — ложки делать. Там инвалиды безногие работали, ну и я. Там был Райсих, немец, старик уже. Прекрасный человек, к русским хорошо относился. Я был его помощником, мы там всякие механизмы мастерили, он говорил: «Ты мне прямо, как клад, попался!» А немцы Миллер, Пай, Фок и Феттерлих, как сейчас помню, состряпали на него какой-то донос, и Райсиху еще 10 лет дали, он позже и умер. Это все были немцы из высланных, не военнопленные.

До окончания войны смертность у нас большая была, голодно. Приходят этапы по 20, например, человек. А смотришь — умерло 25-30 человек. В лагере ведь травы даже не росло.

И вот был у нас один инженер, москвич. Как-то раз мы с машинистом Серегой Захаровым работали, заходит Сергей и принюхивается: «Чем это воняет?». Инженер говорит: «Не знаю». Серега: «Это не ты, что ли?! А кто тогда воняет?». Взял он кочергу, поднял поддувало под топкой — ка-ак пахнет оттуда! А там котелок. «Это чей?!» «Мой…» А там кал человеческий в котелке. «Зачем?!» «Вы ни черта не понимаете, — говорит инженер, — организм не переваривает пищу всю, там остаются питательные вещества. Вот оно прокипятится, и можно употреблять опять. Вот спасение!»

Периметр запретки. Фото 1965 г. Озерлаг
Периметр запретки. Фото 1965 г. Озерлаг Фото: с сайта nkvd.tomsk.ru

Были у нас побеги. Привезли к нам как-то мужика одного, молодой, около 30-ти. Он оказался кузнец, странный такой, в японском костюме. Его вроде как не имели права посылать на работу, но послали — повезли в кузницу, а он оттуда днем, в обеденный перерыв, сбежал. Как сбежал, до сих пор непонятно, кругом же вышки. А еще как-то спрятались в штабелях три человека. Проверка — а их нету.

Но потом нашли, всех постреляли, перебили. У входа в лагерь их и положили, чтоб все смотрели — вот что будет с теми, кто задумает бежать. Дня три лежали.

Война кончилась. Начальником тогда был Верещак, выступил перед нами: «Дорогие мои! Война кончилась» — и заплакал. Такое тяжелое это впечатление на всех произвело. И мы плачем. Надеемся, что теперь будет лучше. И отношение стало совершенно другое.

Лесозаготовка, с. Копаное Озеро. Чаинский район. Фото 1958 г.
Лесозаготовка, с. Копаное Озеро. Чаинский район. Фото 1958 г. Фото: с сайта nkvd.tomsk.ru

В начале 1948 года меня расконвоировали, лагерь ликвидировали и перевели в Итатку. Оттуда я и освободился.

Если б я сейчас нашел человека, который на меня донес, не знаю, что бы с ним сделал. Но его нету. Расстреляли. А тогда я сидел и все думал — ну за что, кто мог на меня написать?

И вспоминаю, когда следователь меня первый раз допрашивал, спрашивал: «Ты говорил: «Не те б… сущие, что е… дающие, деньги берущие, а те… и т.д.»? Я говорю: «Да нет! Было дело, но это не я говорил, это директор». Помню, около трубы недействующей рафинадного завода, под которой спиртохранилище, стояли завскладом Хоботов Николай Андреевич, директор Кутузов Михаил Захарыч, главный инженер Рыкин Семен Алексеевич, и я подошел к ним.

И подходит к нам бухгалтер этого завода рафинадного и говорит директору: «Чего же вы не платите? Мы вам услуги делаем, поделки там всякие». А я директору говорю: «Да я к ним два месяца уже хожу, в огранке там одну деталь нужно сделать, а они ничего не могут сделать! А другого они ничего нам не делали!». Вот Кутузов и говорит бухгалтеру эту фразу.

И потом следователь ее мне и предъявил! И еще досочинили, что, мол, убрать бы человек 10 из правительства, народу бы легче жилось.

Москва в конце 1930-х годов
Москва в конце 1930-х годов Фото: с сайта wikipedia.org

Освобождаюсь я. Жена мне все это время не писала. Я-то может и писал, но ответа никогда не получал. Поехал я в Москву, к себе на Канский (?) переулок, дом 33, квартира в многоэтажке.

Захожу, сидит парень, лет 35, здоровый такой. Теща у меня была коммунист, малограмотная. Встретила меня: «Ой, приехал! Ой, даже не знаю, чем тебя угостить!». Я говорю: «А это у вас тут кто?» А он мне: «А-а, это Захар Сергеич явился? А я Зоин муж!».

Я ему: «Вали отсюда!». Он так и не ушел. Сказал кому-то, что я бандюга, убежал с лагеря. И ночью приходят и меня арестовывают пять милиционеров. Просидел я в отделении часов до трех дня, документы все проверили…

Реабилитировали меня в 56-м. Сам я ничего не писал, это Хрущев всех реабилитировал политических…

На этом аудиоистория Авдюшина Захара Сергеевича на кассете заканчивается. И продолжения ее ни в каком другом виде не существует. Сведения о том, как и когда он оказался в Томске, где работал, поддерживал ли связь с родственниками, не сохранились. Но, возможно, сохраненные им воспоминания смогут помочь кому-то еще узнать что-то новое о своих родных в ХХ веке.

Источник: ТВ2

Один коммент. к статье “«Найти бы того, кто на меня донес! Но нет его. Расстреляли…»

Добавить комментарий

Благодарим Фонд «Увековечения памяти жертв политических репрессий» за поддержку сайта «Историческая память. ХХ век».

Особая благодарность Михаилу Прохорову за поддержку и участие в создании сайта.